— В перышки играем? Превосходно! Кувырколлегия истинная! Доколе⁈ — доносится из соседней рекреации.

— Эй, в угол, кавалер!

— Эй, болван! Не прячь карты — два по поведению.

— Ну, Лезин, голубчик, нельзя же так, ты подумай — в нижнем коридоре… («Беда одна не приходит!»)

Вот и сам надзиратель — шествует торопливыми размашистыми шагами, рот угрюмо сжат, седоватые брови нахмурены.

— Эй, руки в брюки! — рявкает он на какого то третьеклассника. Как стоишь?

— Эй ты, оболтус! — уже на другого — Без завтрака под часы!

— Это что у тебя? А? — злобно зацепляет он скрюченным пальцем у шестиклассника Пахомова — из «гаврилок» — часовую цепочку, еле видную в петле за пуговицей. — Тоже франт. Франт! Учиться мы не учимся, а тоже с цепочкой! Продень ее себе в нос, как папуасу! В нос продень! Без завтрака! — выносит он приговор.

И оглядев восьмиклассников и не найдя к чему придраться, — Тротт удаляется.

— Экий злой он! — бросает Сергей тихо вслед.

— Зачем же злой? — пожимает плечами Спасский. Просто… старый лопух системы… — вздыхает приятель.

Однако — такое выражение уже в ходу? Впрочем — попадалось же ему в газетах словечко — «утилизировать»?

Снова шум в соседней рекреации.

Там математик разбирает обратившегося к нему тоже шестиклассника — Завьялова. В самом деле разбирает — просто по косточкам.

— Итак — повторите-ка, Вавила Мелентьевич условия задачи — громко и вслух!

— Эээ — жалко пищит Завьялов. Один бассейн наполняется двадцатью ведрами в четверть часа… три бассейна наполняются… Он что то бормочет еще — совсем невнятно.

Азаров с грохотом встает и грозно обводит взором рекреацию.

— Так разъясните — же — как вы решаете?

— Тринадцать ведер, двадцать пять ведер… — неуверенно блеет Вавила. — Двадцать шесть ведер воды, четыре с половиной бассейна, минус…

— Как ты решаешь? Как решаешь олух? — взвивается «препод». Что ты вычитаешь?

— Ну да… Вычитать нельзя… надо складывать, — лепечет шестиклассник.

— Нет — это невозможно! — воскликнул учитель. Как можно быть таким ослом! Вот воистину… Повторяй за мной! — приказывает Азаров. — Я осел и соловей.

— Я осел и соловей… — Завьялов чуть не плачет.

Ученики хихикают — то ли угодливо то ли издевательски.

— Ты осел и соловей… — говорит Азаров.

— Ты осел и соловей… — повторяет несчастный ученик дрожащим голосом.

— Он осел и соловей.

— Он осел и соловей.

— Так, что ли? — спрашивает Азаров. — По-твоему, это можно спрягать?

Ученик вот вот зарыдает

— Фу… бестолочь! — возмущено фыркает учитель. — Ты складываешь ведра с минутами. Это все равно, что спрягать осла и соловья. Понял?

— Понял, — дрожащим голосом выдавливает из себя Завьялов — и ясно что ничего не понял.

— Слава тетереву! — бросает свою непонятную шутку математик.

А Сергей вдруг задумался… Порылся в памяти реципиента, а потом и в своей — ученика не самой все-таки плохой школы родного Принска, еще советской школы, да еще учившего дитё — Роза честно призналась что её восемь классов и парикмахерское ПТУ тут мало поможет… И понял что решить такую задачу — с вытекающей и втекающей водой или к примеру встречающимися паровозами — старую — еще в маминых учебниках и мультике * пятидесятых упомянутую — не сможет… Вероятно куски памяти Сурова с ними так и пропали, а может надежно замурованы в глубинах сознания нового хозяина этого тела. Вот интегрировать он может — по чертову курсу экономики долбили и математические моменты.… Определённый интеграл, неопределённый интеграл, обратное дифференцирование…

Он правда инженером становиться не собирается. А реши стать все же изобретателем с какого-то бодуна — так наймет десяток умников.

Вот и ужин.

За ужином редко давали мясо- чаще всего размазню из гречки, картофельный соус, картофель в мундире и пироги.

Помолились. Сели. Служители подали на вытянутых блюдах дымившуюся гречневую кашу и топленое масло в фаянсовых трещиноватых соусниках. К старшему потянулись тарелки; он наложил каждому каши, и все торопливо, начали есть. С аппетитом глотали горячую кашу: только звенели ложки да слышалось чавканье… И Сергей тоже не отставал и собрал все до последнего зернышка с тарелки — должно быть организм требовал питательных веществ

Воспитатель вскочил давая понять что прием пищи окончен. Загромыхали длинные скамьи, все поднялись, опять запели молитву, начали креститься

Усталые и молчаливые, они хмуро двинулись по полутемной каменной лестнице во второй этаж, в спальные комнаты… Вот в конце коридора сидит старый педель Игнат… Воспитанники не знали ни его фамилии ни отчества — вроде когда-то швейцар называл его странно — «Воиновичем». Того откуда он явился и кем был раньше — тоже. В отличие от например Блошкина или Шпонки он никогда не говорит о себе. У него угрюмые глаза, густые косматые брови, круглая как репа голова и длинная пегая борода лопатой… Он — старший из надсмотрщиков. Устало-равнодушно смотрит он на пансионеров; сидел он третьего дня, неделю, год тому назад, пять и десять лет… и будет еще сидеть — и послезавтра, и через месяц, и через два года и еще и еще… Пока не умрет или не прогонят за дряхлость.

«Сколько видел он ученических поколений⁈» — подумал вдруг Сергей с высоты своего полувека. На его глазах в пансион поступали, учились, росли, выходили; появлялись другие, учились, томились, и даже умирали — от оспы, тифа, дифтерита, воспаления легких и скоротечной чахотки; сходили с ума или даже накладывали на себя руки — как почти сделал бывший хозяин тела…

У школьников есть немного времени до отбоя — и Сергей тратит его на чтение газет. При этом ложится на кровать поверх одеяла. Он уже привык ловить недоуменные взгляды: так не делал никто — тут так не принято. И само собой раньше он — то есть Суров — так не вел себя. Но это мелочи и ему так удобнее и привычнее…

Ну, почитаем.

Вот «Русское слово» — занятная публикация с заголовком «Продажа невест».

'…Так, из Торопецкого уезда пишут, что древний обычай покупать за деньги девушек-невест еще до сих пор сохранился там.

Красивая, из зажиточной семьи девушка продается по цене от ста до двух сотен рублей. Торг происходит обыкновенно так. Отец невесты требует, положим, полтораста рублей за дочь, а отец жениха просит сбавить цену, потому что «Рыкины сосватали за своего сына совсем дешево, а невесту взяли лучше не надо: и красива, и богата, и рабоча».

— Нет, сват, больше не уступлю, — нам уж сто сорок рублей давали за Прасковьюшкуу, и только из десяти рублей разошлись. Вот если не пожалеешь красничку, Прасковка — твоя.

— Дороговато, сватушка, — право, дороговато! С