Алхуном, который из Большаковских людишек. Ну, и стражу отобрали: самых рослых казаков с саблями вострыми да куяками ладными. Пищали в путь не брали: всё одно в случае свары ими не отбиться, а на стенах Албазина кажен ствол пользу принесет.

Шатёр переговорный был огромен. И не поленились же через горы тащить таку тяжесть! Густо-синее полотно, расшитое золотыми орлами, бахрома да кисти. У входа, кстати, стояли не солдаты Бутырского полка, а какие-то другие: в тёмно-синих кафтанах, странных шапках и с бритыми щеками. Послов на входе встретил какой-то низенький пузатый вельможа с жидкой бородой до пупа и властно повелел:

— Слуг снаружи оставьте, а людишки посольские пусть внутрь проходят. Пистоли и сабли оставьте здесь.

Молодые переглянулись в тревоге, но Ивашка только плечами пожал и отстегнул перевязь. Здесь клинки решить дело не помогут. Токма языки.

Четверо посланников отодвинули полог и шагнули с ясного света в полумрак шатра. Толстые стенки его свет пропускали едва-едва, так что глаза пообвыклись не сразу, а густой сочный голос уже приказал:

— Кланяйтесь дворовому воеводе, славнейшему севастократору! Воле Государевой и суровой силе Его!

Снял колпак Ивашка и с понимаем поясно поклонился смутным силуэтам впереди. Остальные повторили жест: неспешно, с достоинством. А когда разогнулись и увидали всё пообвыкшимися глазами, то аж рты пооткрывали: напротив них, на высоком троне в роскошных одеяниях с золотым шитьем, в тяжелой боярской шапке сидел долговязый мальчишка!

Нет, это не стариковское приниженье! Явно высокий, и жиденькие нестройные усишки пробиваются над губой — но они только что кланялись какому-то безбородому юнцу! Которого басистый боярин объявил севастократором.

— Это кто вообще такой? — за всех выговорился Демид Дурнов.

— Никшни! Перед тобой брат Государя Федора! Особа царской крови! Пётр Алексеевич Романов!!!

Романов…

Ивашка деревянно поворотил голову к своим. Дёмка чуть изумленно приподнял бровь. Дурак-Перепёла, выросший на Амуре, вообще не дрогнул. Про гиляка Алхуна и говорить нечего.

А вот он — Артемий Васильевич Измайлов, полвека скрывающийся под личиной Ивашки — дрогнул. Тело задубело, ноги же, напротив, дрогнули. Невольно восхотелось на коленки бухнуться и ползти к стопам Романова.

Царская кровь.

Всё-таки Ивашка сдержался. Остался стоять на ногах. Но отвесил царёву брату уже полновесный земной поклон. Черноруссы неуверенно повторили за ним.

«Вона чо на Москве удумали, — свербел в его голове скрипучий, почти задушенный голосок. — Вона как они нас примучить измыслили….»

Но голосок был зело слаб. Еле слышный, придушенный тяжёлой подушкой благостного раболепия.

Меж тем, сочноголосый боярин оборотился к драконовскому атаману и крохотной теплотцой, проснувшейся в ём, молвил:

— Я — боярин Иван Кириллович Нарышкин[*]. Рад видеть, Большак чернорусский, что чтишь ты царский род помазанников божьих. Тщусь, что и далее наш разговор для всех выйдет с прибытком.

— А? — изумился Ивашка. — Не, боярин! Я не Большак. На Темноводье вот он хозяйствует, — и указал на молчаливого Дёмку.

Пришел черед вздевать брови московитам.

— Инородец? — подал наконец голос царёв брат; голос ещё неокрепший, но звонкий. — Нехристь?

— Отчего ж нехристь? Крещёный я, — спокойно ответил Демид. — И роду я хорошего, нашего, амурского.

Вот что Дурнов сын умел лучше прочих — так это стыдить. В этом равных ему не было. Кажись, и власть свою на стыде держал. Вот и ныне — самого… севатократора (прости господи!) уел.

— Разве земля ваша не прозывается Русью? — раззолоченный Пётр Алексеевич не унялся и даже подался вперед. — Пошто ж в Большаки тебя поставили? Или перевелся тут русский дух?

Царевич-севастократор обвёл взглядом чернорусское посольство, в коем только у половины чувствовалось бултыханье русской кровушки.

— Не перевёлся, — голос Большака оставался спокоен, но Ивашка чуял, что Демид закипает. — Просто у нас не по роду-племени людей величают, а по иным заслугам. Отец мой русский был, мать — из нани, а воспитала меня княгиня даурская. Куда ж мне податься прикажешь, Петр Алексеевич?

Севастократор нахмурился (а делал он это зело мрачно). О чём-то перешептался с ближниками и лениво выбросил вперед руку.

— Как тебя величать, Большак?

— Старец при крещении Демидом прозвал. По отцу — Ляксаныч.

Придворные за креслом царевичевым явно недовольно забормотали-загудели, но юный севастократор отмахнулся от сих мух и кивнул первому боярину.

— Слушай, Демид сын Ляксанов, волю государеву! — пророкотал Иван Нарышкин, выуживая откуда-то тяжёлый свиток со свисающими печатями. — Божиею милостью великий Государь царь Фёдор Алексеевич повелеша всем людям чернорусским покаяться и исполнять Ряд, что был заключен на Москве в годе 183-м! Недоимки же, за прошлые годы истекшие…

— А ну, погодь-ка, боярин! — опешивший Демид аж хохотнул от изумления. Выставил руки вперёд и остановил Нарышкина. — Тут с Рядом-то неясно, а ты нам в харю уже недоимками тычешь…

— Что⁈ — боярин тряхнул темными кудрями и налился краской. — Да как ты смеешь обрывать!..

— Я — Большак Чернорусский, — негромко ответил Демид, да так, что у Ивашки под костьми захолодело. Распрямился еще шибче (а росту у сына Дурновского ималось в избытке), развернул плечи. — Я тут покуда сам решаю, когда и как речь. И ты, боярин, мне не указ.

«От так, малой, — защипало в глазах у старого атамана. — Так и надо…».

Он уже позабыл, что чуть назад сам хотел бухнуться на колени перед царским сиянием…

— Ах ты вор!.. — зарычал Иван Кириллович, но затих, следуя окрику севастократора.

Царевич Пётр тоже смотрелся заведённым: губа подергивается, очи посверкивают, но руки крепко сидят на подлокотниках.

— В чём же твоё несогласие, Большак? — резко спросил тот. — Ряд был заключен. Я сам вёл речь с царём перед отбытием, я видел его и читал со вниманием. И список с него у меня с собой. Тот Ряд заключен по закону и доброй воле, все, кто приняли его, принесли клятвы. И клялся ваш тогдашний Большак. Сашко Дурной — слыхал ли о таком?

Черноруссы враз испуганно глянули на своего предводителя.

— Слыхал, — глухо ответил Демид. — То — отец мой.

Царевич Пётр нутром почуял общую тревогу, но не понял, с чего она. Помолчав пару вдохов, всё ж продолжил.

— Ну вот. Я-тко уж испугался, что у вас полное беззаконие, и новый… Большак на дела старого плюёт. Но это ведь не так?

Царевич, не желаючи, в лицо плюнул Демиду, однако тот ещё держался.

— Не так… Севастократор.

— Тогда о чем спор у