конторы. Две комнаты при больнице внезапно стали не мечтой и не угрозой, а одним из нескольких доступных адресов. Я могла уехать, снять жилье, работать. Герман не мог перекрыть мне дорогу кошельком или именем.

- Зачем вы это сделали сейчас?

- Потому что раньше должен был сделать и не сделал.

- Вы хотите, чтобы я отказала Родиону из благодарности?

Он поднял взгляд.

- Если бы хотел удержать вас, не писал бы рекомендацию.

- Можно удерживать долгом. Благородный поступок тоже бывает веревкой.

- Тогда не считайте его благородным. Это возврат чужого.

В классе за стеной Мелания и Ульяна пересчитывали чистое белье. Девочка спорила из-за двух простыней: Ульяна считала их годными, Мелания обнаружила подпаленные края. Голоса проникали сквозь дверь, делая разговор менее торжественным и более настоящим.

- Я не прошу вас остаться, - сказал Герман. - И не стану спрашивать, что вы ответили ему. Но до решения комиссии вам опасно ехать одной. Люди Бестужева уже пытались убить Евсея и сожгли лечебницу.

- До решения комиссии я никуда не уеду. Это моя просьба Родиону, не уступка вам.

- Понимаю.

Вот это «понимаю» задело сильнее, чем спор. Несколько недель назад я мечтала услышать, что свободна. Теперь свобода лежала в синей папке, а мысль о дороге из Рудогорска отозвалась не облегчением, а пустотой под ребрами.

Я хотела остаться у больных, закончить дело Кирилла, открыть новую лечебницу. Хотела видеть, как Павел учится двигать пальцами, как Мелания перестает прятать вопросы, как Герман снимает лубок и снова берет чашку правой рукой. Хотеть человека и хотеть жизнь рядом с ним было не одно и то же. Но между ними уже не лежала прежняя ненависть, и это пугало.

- Спасибо за документы, - сказала я.

- Не за что.

- Это вы тоже учитесь говорить?

- Медленно. Правой рукой было бы быстрее.

Я рассмеялась. Он улыбнулся в ответ, и на одну короткую минуту между нами не было ни сгоревшего архива, ни старой Варвары, ни письма Кирилла. Потом Ульяна позвала меня к больной, и я ушла, унося папку под локтем.

Мелания не оказалось у шкафа с бельем.

- Пошла за тетрадями в большой класс, - сказала Ульяна. - Минут пять назад.

Я нашла ее в коридоре. Она стояла у окна и хмурилась на школьный двор.

- Что случилось?

- Ничего. Наверное.

- Это не ответ.

- У ворот был человек из заводской конторы. Спросил, я ли дочь Кирилла Нагорина и сохранилась ли папина тетрадь.

- Ты ответила?

- Сказала, что папа учил меня не беседовать с теми, кто не представился.

- Умница. Как он выглядел?

- Серый картуз, рыжие усы, левое ухо надорвано. Он ушел, когда подошел сторож.

Во дворе у ворот темнели свежие следы. Они вели не к заводской конторе, а за сарай, к дороге на дом Фрола. Возле забора снег был примят там, откуда хорошо просматривались окна школьного флигеля.

Я отвела Меланию в палату и велела не выходить без взрослого. Она не спорила, что насторожило сильнее вопросов.

- Тетрадь у дяди Германа, - сказала она. - Но тот человек думал, что у меня.

За окном серый картуз мелькнул между штабелями дров и исчез.

- Теперь он будет следить не за тетрадью, - ответила я. - За тобой.

Глава 30. Врач, который отпускает (Родион)

от лица Родиона

Александра перевязывала больного словами.

- Чуть выше, Ульяна. Нет, не тяните край на себя, кожа и так раздражена. Антонина, подложите ладонь под пятку.

Она стояла в шаге от койки, прижав обожженную руку к переднику. Ей было тесно в этом шаге. Я видел, как пальцы здоровой руки повторяют движение Ульяны, будто тело не соглашалось оставаться наблюдателем.

Женщина на койке жаловалась, что муж принес ей кислые яблоки. Ульяна отвечала, что при больной печени любовь вообще следует выдавать по врачебной записке. Александра усмехалась и поправляла повязку одним замечанием. Вокруг нее временная палата работала не хуже многих постоянных: сестры знали порядок, чистая вода стояла отдельно, на каждой койке висела дощечка с именем и назначениями.

Я сказал себе, что предложил ей губернское отделение ради этой работы.

Это было правдой. Не всей.

Остальная часть правды выглядела менее благородно. Мне хотелось увезти ее из города, где в больницу подбрасывали зараженное белье, свидетелей запирали в подвале, а пожарные двери заклинивали железом. Хотелось посадить в поезд, закрыть дверь купе и решить, что расстояние исправит все, чего я не мог исправить скальпелем.

Если бы она согласилась только из страха, мое предложение мало отличалось бы от приказа мужа. Хорошие намерения не делают клетку просторнее.

- Вы опять следите за моей рукой, - сказала Александра, не поворачиваясь.

- За Ульяниной повязкой.

- Ульянина повязка на ноге больной.

- У меня широкий угол зрения.

- И скверная привычка лгать коллегам.

Она подошла к столу, проверила запись и поставила кривую подпись правой рукой. На букве «В» перо зацепило бумагу.

- Больному в дальнем классе нужно вскрыть нарыв, - сказала она. - Я разметила.

- Сделаю после осмотра Евсея.

- Не расширяйте разрез больше указанного.

- Постараюсь пережить ваше отсутствие рядом с моей рукой.

- Я буду рядом.

Вот поэтому я и хотел, чтобы она уехала со мной. И поэтому не имел права хотеть за нее.

Евсей сидел на кровати, опираясь спиной на свернутое одеяло. За последние сутки лицо перестало быть серым, однако после нескольких минут разговора на висках появлялся пот. Антонина кормила его жидкой кашей и смотрела на меня с выражением человека, готового выгнать из палаты любую медицину, если та утомит мужа.

- Сегодня допроса не будет, - предупредил я.

- Комиссия приедет через несколько дней, - сказал Евсей. - Я должен говорить.

- Должны. Но не обязаны умереть на середине фразы.

Я проверил пульс, температуру, живот. Рана заживала без нового воспаления, кишечник работал, кровопотеря больше не угрожала. Слабость оставалась значительной, но при разумных перерывах он выдержал бы заседание.

- Какой сегодня день? - спросил я.

Евсей назвал.

- Где вы находитесь?

- В школе, которую Варвара Сергеевна превратила в больницу. Дети за стеной считают бочки, а я считаю, сколько лет получу.

- Кто напал на вас?

- Не знаю. Возчика видел в аптеке у человека Фрола. Скажу это под присягой, но имени не назову.

- Кто приказал подменить раствор Кириллу?

Антонина