управляющие до сих пор не знали, что полы положено мыть, пожар принес хоть одну пользу.

Герман склонил голову, принимая удар.

- Дрова дадут к вечеру. Стекло для разбитых окон - завтра.

- Нам нужна еще прачечная и место для кипячения белья.

- Запишите все.

- Я и так записываю.

Он посмотрел на лист в моей правой руке. Строчки сползали вниз, несколько букв были перечеркнуты.

- Вижу. Поэтому прошу записать не только, что нужно сегодня. Составьте план постоянной больницы.

- Наша сгорела этой ночью.

- Именно поэтому.

Я ожидала запрета работать, неловкой заботы или приказа беречь руку. Герман развернул на парте чертеж школьного участка.

- Вчера эвакуация держалась на том, что вы знали, где лежит каждый больной, а Ульяна помнила, кому нельзя идти самому. Если бы одна из вас потеряла сознание, списки сгорели бы вместе с архивом. Мне нужен план, при котором больница не зависит от памяти одного человека. Даже если этот человек считает себя несгораемым.

- Я так не считаю.

- Сегодня вы пытались оперировать с обожженной ладонью.

Я повернулась к Родиону.

- Быстро доносите.

- Он спросил, - спокойно ответил тот. - Я не стал лгать владельцу помещений.

- Не владельцу, - сказал Герман. - Сейчас я человек, у которого есть доски, рабочие и одна действующая рука. Этим и распоряжайтесь.

Учительница кашлянула, скрывая улыбку. Я тоже едва не улыбнулась, но вовремя вспомнила, что сержусь.

Мы прошли по флигелю. Я диктовала: два выхода из каждого крыла, пожарные лестницы снаружи, отдельная вентиляция заразного отделения, запас воды не возле топки, лекарства в шкафах, которые можно вынести вдвоем. Родион добавил операционную с верхним светом и комнату для выздоравливающих. Ульяна потребовала помещение, где сестры смогут спать не на мешках с бельем. Герман помечал все на полях левой рукой. Его буквы были крупнее моих и ничуть не красивее.

- Еще журнал перемещения больных, - сказала я. - Копия остается у дежурной сестры. Вторая - у выхода.

- И кто будет вести эти книги? - спросил он.

- Тот, кого обучим. Не я одна.

Слова дались с усилием. Герман не отметил их ни взглядом, ни похвалой. Просто записал.

В бывшей комнате для чистописания Мелания раскладывала уцелевшие листы. На ней было серое платье Агаты, подвернутое в рукавах. Огонь опалил кончик одной косы, и теперь он торчал жесткой кисточкой. Перед девочкой стояли три стопки: больные, лекарства, расходы.

- Ты должна отдыхать, - сказал Герман.

- Я сижу.

- Отдыхать и сидеть не одно и то же.

- Ты тоже сидишь только когда тебя заставят.

- Это дурная семейная привычка.

- Значит, я имею право.

Герман покосился на меня, будто надеялся получить союзника. Я осмотрела Меланию: дыхание чистое, кашель после дыма почти прошел, лицо розовое.

- Полчаса работы, потом еда и час сна, - постановила я.

- Сорок минут.

- Тридцать пять.

- Хорошо, тетя.

Она уже потянулась за следующим листом и не заметила, что сказала. Заметили мы. Раньше слово «тетя» у нее звучало как насмешка над чужим правом занимать место в семье. Теперь оно легло между нами просто и тепло, без проверки.

Я не стала обнимать ее. С обожженной ладонью это было бы неудобно, а с нашими характерами - подозрительно.

- Начинай новый журнал с сегодняшнего числа, - сказала я. - Старые записи сохраним отдельно. И оставляй поля для исправлений.

- Чтобы взрослые могли ошибаться официально?

- Чтобы они не прятали ошибки.

Мелания вывела заголовок. Почерк Кирилла в его тетради был мелким и сжатым, ее буквы стояли свободнее.

Под вечер Ланцев принес телеграмму из губернии. Он снял шапку, стряхнул на пороге мокрый снег и долго грел пальцы у печи, прежде чем развернуть бланк.

- Комиссия назначила окончательную приемку моста на начало апреля. Предварительный осмотр поврежденной фермы подтвердил замену металла, но им нужны книги плавок, накладные и свидетельства происхождения партии.

- Архив сгорел, - сказала Агата.

- Не весь. А главная книга, судя по пластине, спрятана в опоре.

Захар разложил чертеж на парте. Река на нем была спокойной синей полосой, не похожей на ту темную воду под мостом, которая уже ломала лед у берега.

- Отверстие со стороны третьего быка, - сказал он. - Пока опору не закрыли отделочным камнем, до ниши можно добраться с настила. Но пожар уничтожил временные леса. Сверху спускаться опасно.

- По льду? - спросила я.

- Если мороз продержится. У середины лед еще толстый, у опор его ест течением. Нужен человек легкий и второй на страховке.

Герман провел пальцем по чертежу.

- Завтра поставим новые сходни.

- Завтра туда полезут те, кто устроил пожар, - сказала Мелания от соседней парты.

Все повернулись к ней.

- Пластину видели пожарные, рабочие, люди Ланцева, - продолжила она. - Фрол узнает, если уже не узнал.

- Поэтому к мосту выставят караул, - ответил Ланцев. - До прибытия комиссии никто не войдет.

Захар покачал головой.

- Караул стоит на берегу. Под настилом есть технологический ход от старой насосной. Кирилл его знал. Фрол тоже.

Снаружи с крыши сорвался мокрый снег. В классной комнате было жарко, но с чертежа будто потянуло речным холодом.

- Сколько у нас времени? - спросила я.

Захар посмотрел в окно на капель с водосточной трубы.

- До вскрытия реки. Может, четыре дня. Может, два.

Мелания закрыла новый журнал.

- Тогда папину книгу нужно достать раньше Фрола.

Глава 29. Предложение Родиона

Родион положил передо мной телеграмму, пока я считала ложки воды, выпитые Евсеем.

- Вам разрешили открыть отделение, - прочитала я.

- Нам разрешили. Если вы согласитесь.

Аптекарь шевельнулся на койке, и разговор пришлось отложить. У Евсея второй день держалась ровная температура, живот оставался мягким, края раны выглядели спокойнее. Он смог выпить бульон и возмутился, что в нем больше воды, чем курицы. Для человека, недавно истекавшего кровью, придирчивость была хорошим признаком.

- Не утомляйте его, - сказала я Антонине. - Через час еще полчашки. Если усилится боль, зовите.

- Вы обе делаете вид, что я здесь не лежу, - прошептал Евсей.

- Мы делаем вид, что вы разумный больной. Не заставляйте нас признать ошибку.

Он закрыл глаза, но угол рта дрогнул.

Временная больница жила уже второй день. В классах пахло карболкой и кашей, по школьным картам на стенах ползли тени от