Первого он сминает у самого порога, не глядя. Второго отбрасывает крылом к стене, и человек сползает по камню и больше не встаёт. Те четверо, что бежали к северной стене, разворачиваются на бегу, путаются, кто-то из них падает, кто-то кричит, и первые два болта уходят в никуда, в свод, в стену.

Я сползаю со стула на пол и ору ему одно и то же, срывая голос, потому что больше мне нечем: к столу, к столу, стол, склянки. Меня никто не держит — держать некому, всем не до меня. Один из стрелков, отступая, задевает меня плечом и сбивает с ног, и я падаю на четвереньки, и по каменному полу передо мной прокатывается стрела, выбитая у кого-то из рук. Короткая, гранёная, с тёмным влажным наконечником.

Я хватаю её и швыряю под стол, в темноту. Одной меньше. Одиннадцать.

Смешно, Талия. Ты считаешь стрелы, когда счёт уже не твой.

Он ищет меня. Я вижу это по тому, как поворачивается огромная голова, и вижу, как золото его глаз находит мой стул посреди залы.

— Не ко мне! — кричу я, вскакивая. — Дамиан, к столу! Стол! Не ко мне!

Он меня не слышит. Или слышит и не может. Он идёт ко мне, прямо, ломая всё, что стоит между, и метка на моём запястье горит так, что темнеет в глазах.

Три шага.

Первая стрела входит ему в шею сбоку. Он даже не замечает. Вторая, третья, четвёртая — в бок, под крыло, куда чешуя тоньше, и вот тут я вижу, как он спотыкается на ходу.

Свет в зале начинает меркнуть.

Не свечи, свечей нет. Он сам. Жар над полом опадает, будто кто-то прикрыл заслонку. Золото в глазах гаснет и делается тусклым, как остывающий уголь. Громада, что заполняла половину залы, оседает, съёживается, теряет крылья, и на каменный пол в двух шагах от моего стула падает на колени человек. Чёрные волосы, разорванная на плече рубаха, и в шее, и в боку, и под лопаткой торчат короткие железные стрелы.

Он поднимает голову. Глаза человеческие. Совсем.

— Талия, — говорит он, и в голосе его такое, что лучше бы он ревел.

Люди Скейна наваливаются сверху, все, кто уцелел. Он стряхивает двоих, третьего отбрасывает так, что тот катится по полу, — очень сильный человек, Фенн не соврал, — но их шестеро, потом восемь, и на четвёртой стреле он перестаёт стряхивать. Ему заламывают руки. На запястьях щёлкает железо, и я вижу, что кандалы у них приготовлены заранее, толстые, с двойным замком, из тех, что куют не на человека.

Скейн выходит из-за колонны, куда отступил, когда рухнули двери. Отряхивает извёстку с рукава, оглядывает залу — двое его лежат неподвижно, ещё трое стонут у стены, — и подходит к тому, кто стоит на коленях посреди своей погасшей силы.

— Двадцать лет, Дамиан, — говорит он почти ласково. — Двадцать лет я ждал, когда ты придёшь ко мне не считая. И вот ты пришёл.

Дамиан поднимает на него глаза. Молчит.

— А знаешь, что самое славное? — Скейн опирается на трость. — Тебя привёл сюда не мой умысел. Тебя привело твоё же собственное сердце. Я лишь поставил в зале стул и посадил на него то, за чем ты придёшь.

Он оборачивается ко мне, и я стою у своего стула, вцепившись в спинку, потому что ноги держат плохо.

— Госпожа Хартвуд, я даже не сержусь на вашу выдумку про северную стену. Ловко. Вы выиграли четыре шага и двух моих людей. — Он кивает на тех, что лежат у порога. — Дорогая вышла ложь. Но, как видите, бесполезная.

Он отходит к столу, берёт свёрнутую бумагу и разворачивает её перед Дамианом, сидящим на коленях в кандалах.

— Перо, — говорит Скейн. — Мэтр, дайте перо и чернильницу, они на столе.

Фенн подаёт. Молча, не глядя ни на меня, ни на кандалы.

— Здесь два листа, — говорит Скейн Дамиану. — Первый: ты отрекаешься от всех притязаний по соляным откупам, за себя и за наследников, навсегда. Второй: ты признаёшь, что явился на мои земли с королевскими приставами силой, самовольно, и что старика у меня отняли разбоем. С этим листом король снимет с тебя голову сам, и мне не придётся марать рук. — Он кладёт бумаги на пол перед ним. — Подписывай.

Дамиан смотрит на листы. Потом на меня. Кровь у него идёт из-под ключицы, из-под лопатки, и рубаха уже тёмная, а лицо серое.

— Отпусти её, — говорит он.

— Разумеется, отпущу. — Скейн улыбается. — После юга. Она поедет со мной, поживёт у меня в тепле и сохранности, и я обещаю, что ни один волос с её головы не упадёт, покуда ты жив и покуда исполняешь. Так и держат таких, как ты. Не цепью. Чужой жизнью.

— И много ли стоит слово человека, что держит женщину в подвале? — говорит Дамиан. Голос у него сел, но слова выходят ровно. — Ты обещал королю мир до суда. Обещал приставам, что не поднимешь руки. Твоё слово, Валард, стоит ровно столько, сколько стоит бумага, на которой оно писано, а бумаге я знаю цену.

— Моё слово, — соглашается Скейн, — стоит недорого. Зато оно единственное, что у тебя сегодня есть. — Он присаживается на корточки, чтобы глядеть ему в лицо. — Считай, как считает она. Не подпишешь — я велю поднять её на этот стол и работать с ней при тебе, пока ты не передумаешь. Мэтр умеет не только варить, он и обратное умеет. Подпишешь — она едет со мной живая и невредимая, а ты идёшь к королю и объясняешься. Из двух исходов один даёт ей утро. Выбирай, дракон. Ты ведь всю жизнь считал.

Я стою у стула, и мне надо молчать, и я не могу.

— Он врёт, ваша милость. Он не поднимет меня на стол, потому что мёртвая или порченая я ему не поводок. Ему нужна я целая. Он торгует пустым. Не берите пера.

— Умная какая, — роняет Скейн, не оборачиваясь. — Всё верно, госпожа Хартвуд. Пустым торгую. — Он снова смотрит на Дамиана. — Только ты ведь всё равно возьмёшь перо. Оттого что она права наполовину: я не трону её, покуда ты жив и покладист. А что будет, когда ты станешь