Я показываю на пустой держатель для туалетной бумаги. – Видимо, он прихватил и бумагу. Пойду проверю второй этаж.

Фиона как-то странно смотрит на меня и натянуто улыбается:

– Удачи.

Я медленно поднимаюсь по шаткой деревянной лестнице, держась за перила и проверяя на прочность каждую новую ступеньку. Несколько кнопок, фиксирующих потертую ковровую дорожку, уже выскочило, и она скользит у меня под ногами. Оказавшись на тесной лестничной площадке, я вижу перед собой три двери и распахиваю одну из них. За ней – маленькая ванная с заплесневелой шторкой для душа и раковиной, перепачканной засохшей зубной пастой.

Я толкаю ногой вторую дверь, но она не поддается.

– Тревор?

Собравшись с духом, поворачиваю дверную ручку.

Однако в комнате Тревора нет. Внутри двуспальная кровать, накрытая светло-голубым одеялом, прикроватная тумбочка с лампой, забытая на старом дубовом комоде расческа и шкаф из сосны. Я уже собираюсь проверить третью комнату, но тут слышу странный звук и резко оборачиваюсь. Будто кто-то скребется. Сердце бешено колотится у меня в груди. Прислушиваюсь и понимаю, что звук, судя по всему, доносится с другого конца спальни, откуда-то из-за кровати.

– Тревор?

Я захожу обратно в спальню, пристально вглядываясь в пространство между комодом и кроватью. Неужели он притаился там, уткнувшись лицом в пол?

– Тревор, это Анна. Кэти рассказала, через что вам пришлось пройти, – говорю я, подходя к источнику звука.

На полу за кроватью никого нет. Не знаю, что я слышала, но это точно не…

Кто-то маленький, темный и пушистый выскакивает из-под комода и исчезает под кроватью. От неожиданности я вскрикиваю, мой пульс зашкаливает. Для крысы это животное слишком большое. Опустившись на колени, я заглядываю под кровать. В темноте горят два испуганных зеленых глаза.

Я протягиваю руку, но кот пятится к лежащему позади чемодану. Его шерсть встает дыбом.

– Не бойся, я тебя не обижу.

Я люблю кошек, хотя и не очень умею за ними ухаживать. Оставлять его здесь нельзя. Кто знает, как он тут оказался и когда ел последний раз? Кошачьих мисок на кухне я не заметила, однако было бы странно, если бы Гордон бросил своего любимца одного. Может, он рассчитывал вернуться раньше, но не смог из-за шторма?

– Ну иди сюда.

Я стараюсь говорить спокойно и ласково, но кот только забивается еще дальше под кровать. Ушибленная рука мешает лечь на живот, поэтому мне приходится повернуться на бок. Осторожно пытаясь дотянуться до кота здоровой рукой, я слышу за дверью скрип ступенек, а затем тяжелые шаги по деревянному полу. Я подаюсь назад, но не успеваю вылезти из-под кровати. Кто-то хватает меня за ногу.

– Анна? – Поняв, что это Фиона, я с облегчением выдыхаю. – Господи, что у вас тут происходит? Я услышала крик, захожу и вижу вас лежащей на полу.

– Здесь кот под кроватью. – Я встаю на колени и поднимаюсь на ноги. – Скорее всего, он живет у Гордона. Возьмем его с собой в отель. Он, наверное, голодный.

– Кот, – говорит Фиона сквозь зубы. – Ну прекрасно.

– Надо же, вы не любите кошек, поверить не могу, – говорю я, когда мы с Фионой выходим из домика и направляемся в сторону нависших над морем скал.

Фиона изо всех сил старается удержать на груди под курткой беспокойный клубок.

– Не то чтобы я их не люблю. Скорее отношусь к ним с подозрением. Они так странно смотрят. Каждый раз, когда я прохожу мимо сидящей на подоконнике кошки, мне кажется, что она вот-вот прыгнет.

– Правда?

– Нет… – Фиона косится на меня. – На самом деле да, только не говорите никому. Стоит людям узнать, что ты не очень любишь животных, как они сразу начинают думать, что с тобой что-то не так… Ой! – Расстегнув куртку, она смотрит вниз. В ответ кот поднимает на нее свою маленькую темную мордочку. – Этот негодник меня цапнул.

– Наверное, ему тоже захотелось посмотреть на местные красоты.

Фиона никак не реагирует на мою шутку. На пару минут мы обе замолкаем. После того как она с трудом вытащила кота из-под кровати, я быстро осмотрела домик в надежде найти что-нибудь нужное, например, спутниковый телефон или мобильник с устойчивым сигналом. Ни того ни другого у Гордона не оказалось, но зато на кухне за дверью я наткнулась на пустую миску для корма, а в шкафчике – на несколько банок с кошачьей едой.

Наконец Фиона спрашивает:

– Как вам кажется, Тревор мог забрать телефон Гордона?

– Вряд ли. Там так пыльно, что мы бы сразу заметили, где он лежал… – Вдруг я останавливаюсь и показываю на утес. – Это Тревор? Там, на самом краю. Это он?

Фиона тоже останавливается и подносит руку к глазам.

– Это… О боже. – Ее растерянность сменяется паникой. – Он же сейчас прыгнет.

Вечная память

Памяти

Эйлин Катерберт, любимой жены, матери, сестры и подруги.

Люди, цените своих матерей, заботьтесь о них, берегите, ведь только после их смерти вы поймете, как много они для вас значили.

К двенадцати годам во мне пробудилась смелость. Мне нравилось тихонько вылезать из постели, усаживаться по-турецки на лестничной площадке второго этажа и подслушивать разговоры родителей, доносившиеся сквозь открытую дверь гостиной. Зачастую это были самые обычные сплетни (мама частенько подглядывала за соседями) или рассказы о страданиях больных (папа был хирургом), но однажды вечером, во время очередной маминой истерики, мне удалось узнать кое-что важное. Мне стало понятно, почему у меня нет ни бабушки, ни дедушки, ни других близких родственников со стороны мамы. Вот к бабушке и дедушке по отцовской линии меня возили, но мне тогда было три, и от того дня в памяти почти ничего не осталось. Папа говорил, что они живут очень далеко, поэтому собраться всем вместе нам довольно трудно: они уже немолоды для таких поездок, а моя мама слишком хрупкая. «Хрупкая». Да, можно было сказать и так, но иногда ее называли просто – «истеричка».

Как-то вечером до моего тайного места на лестнице донесся мамин крик:

– Я чувствую запах дыма! Джеральд, у нас точно пахнет дымом!

Пришлось принюхаться. В воздухе витал лишь едва уловимый запах пота от моего подросткового тела.

В ответ послышался низкий раскатистый голос. Для меня отец всегда был героем. Мой большой и сильный папа в сшитом на заказ костюме и с гигантским черным саквояжем в руках. Чего только не было в этом саквояже – всякие волшебные лосьоны и микстуры, ручки и блокноты. А еще папа разрешал мне играть со стетоскопом. Сначала мы прикладывали прибор к его груди, потом к моей, и восторженно слушали, как бьются наши