прошу прощения. Сергей Акиндинович Початов — участник досадного недоразумения в «Славянском базаре». Крупный торговец чаем.

— Ага, тот самый, из первой сотни! Точно, в газетах писали про купца П. — Я задумался. — Знаете, особой кровожадностью не отличаюсь. Если бы дело касалось меня одного, довольно было бы и простых извинений.

— Но? — продолжил Блюдников, уловив намек.

— Была затронута честь Виктории Августовны.

— Я понимаю, — кивнул пристав и снова мастерски переместил сахар с правой стороны рта в левую. — Давайте напрямую. Он и вправду человек занятой, миллионщик. И очень хотел бы примирения. Готов… приложить для этого немалые усилия. Лично вам деньги предлагать он не будет, чтобы вы не сочли это оскорблением. Но на вашу задумку со скорой помощью — да, да, я знаю о прожекте, Виктория Августовна обмолвилась — сделает крупное пожертвование. Согласны?

Теперь все стало понятно. Купчина вышел на пристава, предложил мзду за решение вопроса, а Емельян Алексеевич знает, на какие кнопки можно нажать. И ладно. Для скорой я и принципами поступлюсь. Вон, профессор Цветаев лично собирает деньги на музей изобразительных искусств. И ко мне заезжал. Так что и мои сто рублей теперь там есть. Шестого класса чиновник, высокоблагородие, не брезгует. А мне сейчас явно не сотню предложат, ради такой мелочовки Блюдников не стал бы ко мне на чаепитие напрашиваться. Небось, и свой интерес имеет. В крупных номиналах.

— И личные извинения Виктории Августовне, — добавил я желание к размеру контрибуции.

— Будут принесены в ближайшее время, — заверил меня пристав. — Я сейчас, один момент.

Блюдников вышел, что-то недолго втолковывал Кузьме и вернулся. Ждать долго не пришлось. Послышался топот по лестнице, и вошел знакомый пузан. Борода в инее, снял шапку, перекрестился на красный угол.

Встал на пороге, потупив взгляд. Прямо первоклашка в школе.

— Господин Баталов, я сожалею о своем недостойном поведении во время нашей встречи и приношу глубочайшие извинения, — не поднимая голову, произнес он. Может, и недостаточно искренне, да и хрен с ним.

— Принято, — кивнул я.

— Вот, возьмите… На благое дело… — На край стола лег конверт, да не простой, а размерами побольше обычного. И довольно пухлый.

Ни слова больше не говоря, чаеторговец развернулся и вышел, а пристав достал из кармана лист бумаги, подвинул его ко мне. Ага, заявление, что претензий к Початову не имею. Подписал.

— Ну, дело улажено, пойду и я. — Блюдников встал с явным усилием, опираясь на край стола.

— Подождите минутку. — Я схватил его за правый локоть, и он охнул от боли, стоило моим пальцам коснуться его бока. — Что с вами?

— Да болит, собака,

— Давно?

— Не помню уже.

— Встаньте вот так, пожалуйста. — Я повернул его к свету. — А давайте-ка я вас быстренько осмотрю, Емельян Алексеевич. Раздевайтесь. До пояса. Много времени не займет.

Блюдников помялся, но потом быстро снял одежду и прилег на диван, свесив ноги в сапогах. Да уж, это он под одеждой кажется мощным и дородным, а стоит раздеться… Дефицит мышечной массы налицо. Склеры… Ну, скажем, субиктеричные, желтоватые. Значит, билирубин чуть выше шестидесяти. Расчесы тоже есть, хоть и единичные.

— Зуд ночью беспокоит?

— Есть такое, — признался полицейский.

Продолжим. Извитые вены под кожей, сосудистые звездочки. Теперь пальпация. Печень выпирает сантиметров на десять, не меньше. Прямо айсберг в океане. Болезненная, край тупой.

— Голени отекают?

— К вечеру бывает. Что скажете?

— Дело серьезное. Выпиваете?

— А как без этого?

— Много?

Ну да, глупый вопрос. Будто приставы ведут журнал учета принятых рюмок.

— Четверть в неделю, может, и выходит.

Я внутренне ахнул. По двенадцать литров в себя засаживает в месяц. И еще жив.

— У вас цирроз печени. Болезнь такая. Орган не справляется со своей работой, уже не может… хм… переваривать водку. Отсюда и уменьшение мышечной массы, слабость, отеки.

Пристав сел в кровати, потрогал себя за бока.

— Что делать? Травку попить? Тысечелистник, расторопшу?

— Нельзя при циррозе такое. Пить прекращаем. Желательно совсем. Иначе скоро умрете. Бобровая струя. И медвежья желчь. У китайцев есть особый рецепт, давно используют.

— Может, ваш этот… Ли достанет? — Пристав побледнел.

— Я спрошу и тут же дам знать.

Пока Блюдников одевался, я открыл конверт. Не заклеенный, кстати. Пачка банкнот внутри очень пухлая, и на всех портрет Екатерины Алексеевны в зрелом возрасте. Вот откуда пошел термин «бабки». Я вытащил, собираясь пересчитать.

— Десять тысяч там, — сказал пристав, застегивая сорочку.

Я быстро отсчитал десять соток и положил на край стола.

— Это вам, Емельян Алексеевич.

— Не возьму и гроша, Евгений Александрович. Я же знаю, что не на актрисок потратите.

Я присмотрелся к приставу. Нет, это не шутка такая про Ольгу. Серьезно говорит.

— Поверьте, у меня совесть тоже есть! С этой скорой дело полезное, от полиции будет вам полная помощь!

Глава 19

Не успел я спрятать неожиданное богатство, как пришли студенты. Не исключено, что они даже столкнулись на лестнице с Блюдниковым, но пристав про них и так знает, что они выполняют мои поручения, так что это как раз и не страшно.

После успешной операции со стрептоцидом помощники обрели уверенность в себе, и теперь у них в глазах была написана решимость и готовность успешно выполнить любое задание. Надо бы их немного на землю опустить, а то как бы не забронзовели раньше времени. Особенно Емельян.

Но начали мы с хорошего. Я получил еще сульфаниламид, а студентам выплатил своеобразную зарплату. По пятьдесят рублей на каждого. Пусть приоденутся, да и вообще, когда в кармане есть денежки, особенно буквально вчера не очень доступные, человек намного комфортнее себя чувствует.

Озадачу я их чуть позже, сначала надо выпить чаю, пообщаться о постороннем. Винокуров, как сидевший с краю, отправился за чистыми чашками. Стоило ему выйти, как Слава тут же зашептал:

— Поговорите с ним, пожалуйста! Связался Емеля с рабочим кружком каким-то, все деньги им отдает, на собрания ходит. В ущерб работе.

Вот последний аргумент — самый железный. В свободное время члены коллектива вправе заниматься чем угодно, лишь бы уголовная полиция претензий не имела. Хоть в кружок любителей Чайковского, мне все равно. Пистон парню надо вставить, но чтобы не подумал, что на него товарищ донес. Слава это сделал из лучших побуждений, а не для нанесения вреда.

— Вам предстоит большая новая работа, — сказал я, разливая чай из заварника, греющегося на самоваре. — Поэтому прошу: максимальная осторожность. Очень обидно будет, если вместо опытов по созданию новых лекарств кто-нибудь окажется в каталажке.

— Я так понял, в мой огород камень, — сказал Винокуров. — Я в кружок хожу, потому что там