Крикнуть белобрысому тоже было нечем: передатчик стоял не на каждой машине, а треск съедал даже командирские слова.

Его ведомый сделал то, ради чего две недели смотрел в хвост вместо цели. Заход попал в назначенный ему сектор; лётчик не полез будить ведущего жестами и не ушёл вниз. Довернул прямо на атакующего. Открыл огонь из неудобного положения — далеко, с большим упреждением, почти без надежды попасть. Немец не стал проверять точность: отвернул от белобрысого и прошёл над ведомым.

Второй ударил по нему. Трассы прошли за хвостом, потому что белобрысый наконец обернулся и развернулся навстречу. Два молодых лётчика снова стали парой не по интервалу, а по тому, что каждый держал чужую опасность.

Я выдохнул только после этого. Дёмин качнул крылом: тоже не пропустил.

Ведущий с отметиной вернулся сверху; его выдал Дёмин, сместившийся ближе и закрывший мой правый задний сектор. Немец прошил воздух за хвостом, проскочил и снова ушёл на высоту. Як мог спорить с ним дольше И-16, но вертикаль всё ещё принадлежала тому, кто входил в бой с запасом скорости.

Гнаться было незачем.

Мы сделали ещё два захода на бомбардировщики. Один сбросил бомбы до реки; чёрные разрывы поднялись в поле. Остальные тоже освободились раньше настила и отвернули на запад. Сбитыми мы не записали никого. Переправа осталась цела, грузовики продолжили идти.

Немцы могли вернуться. Горючее не могло. Я собрал пары покачиванием крыла и лёг на восток.

После посадки белобрысый не сел в снег и не ждал утешения. Стоял у колеса, пока механик считал пробоины, и смотрел на своего ведомого. У того на правой плоскости зияла чистая дырка, обшивку вокруг загнуло внутрь.

— Он меня вытащил, — сказал белобрысый.

— Что именно он сделал? — спросил Дёмин.

— Полез на немца.

— Это вывод. Что видел?

Молодой лётчик помолчал, потом показал руками направления: откуда шла первая пара, где находился ведомый, куда отвернул атакующий. Дёмин разложил на крыле лист и заставил обоих повторить бой отдельно. Их рассказы разошлись в расстоянии и высоте, но сошлись в одном: ведомый держал внешний верхний сектор и открыл огонь до того, как немец вышел в хвост ведущему.

— Пишите оба, — сказал я. — И дырку замерьте. Не «спас», а что сделал и чем заплатил.

Белобрысый посмотрел на повреждённое крыло.

— А если бы он не попал?

— Он и не попал.

Ведомый впервые усмехнулся, но сразу перестал: руки у него дрожали, и скрыть это было нечем.

— Тогда зачем стрелял? — спросил белобрысый.

— Затем, что немец отвернул, — ответил Дёмин. — Причина пока не доказана. Результат виден. Так и запишем.

До темноты техники залатали его плоскость. Мы не получили победы на новую машину, зато первая фронтовая запись после запа начиналась не с чужого сбитого, а с дырки в своём крыле и целого настила внизу.

* * *

На вечернем разборе Гришин провёл карандашом четыре линии и остановился на той, что уходила вверх за немецким ведущим.

— Кто хотел проверить, догоним ли?

Никто не ответил; белобрысый смотрел в стол.

— Хотеть можно. Задача была где?

— Внизу, — сказал он.

— Сегодня понял; завтра проверим, запомнил ли.

Гришин не похвалил Соколова за отказ от погони и ведомого за дальнюю очередь. Просто велел занести расход, повреждение, показания обоих молодых и состояние переправы. На войне удачное решение становилось полезным только после того, как его можно было повторить без рассказа о герое.

Дёмин оставил в строке про немецкого ведущего: «жёлтая отметина у винта; сходство манёвра с июльскими встречами; личность не установлена». Я прочёл и поставил рядом свою подпись; фамилии у строки не было, у нас имелись краска и приём.

Когда вышли из землянки, мороз окреп. Между капонирами тянулся пар от нагретой воды, техники укрывали моторы ватными чехлами. У нашей машины Лунин уже диктовал мотористу, сколько масла слили горячим и к какому часу его греть обратно. Он работал не один и не творил чуда: двое таскали вёдра, третий крепил заслонку на радиаторе, писарь заносил расход; зимний порядок держался на людях и времени, которых всегда не хватало.

За лесом на западе глухо ударило, потом ещё раз; звук шёл долго, низом, и не был похож на налёт — артиллерия.

Дёмин остановился рядом, и мы слушали, как отдельные удары сходятся в ровный дальний гул. В сводках фронт занимал две линии на карте; здесь он отзывался в мёрзлой земле под сапогами.

— Близко, — сказал Дёмин. — Москву удержим?

Ответ я знал: в другой жизни он стоял в школьном учебнике между стрелками и датами. Можно было отдать Дёмину это слово — верное, бесплатное и потому особенно опасное.

Я показал на освещённое окно землянки. За ним белели листы сегодняшнего разбора.

— Сегодня удержали переправу.

— Я про Москву.

— А я про то, что могу обещать.

Дёмин принял не сразу и снова посмотрел на запад.

— Значит, не скажете?

— Скажу: будем держать. Это приказ себе, не предсказание вам.

Он потёр пальцами край планшета, где лежали обе версии боя молодых лётчиков.

— Такой ответ хуже успокаивает.

— Зато утром не придётся зачёркивать основание.

На этот раз Дёмин не спорил. Внутри землянки писарь вывел сверху нового листа: «Восьмое ноября»; ниже оставалось пустое место под задачу.

Гул на западе не смолкал.

Глава 21

«Подступы к Москве»

Пустая строка под «Восьмое ноября» прожила меньше суток, а к шестнадцатому в тетради не осталось чистого разворота.

Задания ложились друг на друга: прикрыть переправу, встретить разведчика, провести штурмовиков, сидеть в готовности, подняться по тревоге и вернуться из-за облачности. Некоторые вылеты занимали сорок минут, другие не начинались вовсе, зато техникам каждый стоил одинаково — снять чехлы, прогреть, проверить, заправить, снова закрыть машину от ночи.

Утром небольшой мороз затянул лужи тонким стеклом, над площадкой висела сплошная низкая серость, и Гришин, получив из штаба новые донесения, собрал нас не в землянке, а прямо у схемы, прижатой к борту полуторки четырьмя гайками.

— Немец пошёл с севера и северо-запада, — сказал он. — Подробности вам сейчас ни к чему; нам — вот сюда.

Костяшка его пальца легла на безымянную станцию восточнее линии боёв, через которую тянули людей, горючее и боеприпасы; рядом на карте сходились железная дорога и шоссе — удобный узел для нас и для немцев.

— На задачу шесть машин, три