промежуточных площадки и время старта; последняя стрелка уходила на запад.

Дёмин заглянул через плечо.

— Почтовый мешок до полудня, — сказал он. — Потом вместе с обозом. Если не закончили, могу придержать.

— Матери закончил.

Под чистым листом лежало Настино письмо. Его я возил с июля, сложенное по старым сгибам. Вопрос оставался тем же: «Напиши те слова, что сказал под ракитой. И я буду знать, что это ты».

— А второе? — спросил Дёмин.

— Это не от времени зависит.

Он не стал читать имя на конверте и отошёл к своей койке. После Ельни он умел оставлять чужую границу на месте, если граница не превращалась в приказ для других.

Слов под ракитой я не знал. Можно было снова пообещать сказать их при встрече, но эту отсрочку Настя уже получила. Можно было подобрать что-нибудь простое и похожее: про ожидание, свадьбу, дом. Пароль ценен не красотой. Одно неверное слово сообщило бы ей больше любой правды.

Я написал: «Настя, чужих слов я тебе не напишу».

Строка получилась жестокой. Я перечёл её и не зачеркнул.

Дальше рука остановилась. За окном механики прокручивали винт первого Яка. Кто-то скомандовал убрать колодки, мотор коротко кашлянул и затих. Через час нам предстояло поднять машины и уйти туда, откуда письма снова будут идти неделями. Очень хотелось купить себе ожидание одной красивой фразой. Это было бы уже не ошибкой памяти.

«Одно обещаю: если вернусь, приду и скажу всё, что смогу, не прячась. Жди, если ещё можешь».

Я подписал просто: «Андрей».

Не «любящий», не «твой». Настя могла выбросить письмо, перестать ждать, выйти замуж за человека, которому не требовался чужой пароль. Это право было её. Слова настоящего Андрея умерли вместе с ним; присвоить их только потому, что у меня остались его лицо и почерк, значило отнять у него последнее и у неё — выбор.

Дёмин уже застёгивал планшет, когда я подошёл к писарю. Тот проверил адреса, сложил оба треугольника в мешок и затянул горловину бечевой; материнское письмо легло туда подписью вверх, Настино исчезло под чужими. К мешку привязали бирку полевой станции и поставили время отправки. До Насти письмо ещё прочтёт цензор, перегрузят почтари, промочит дорога, но удобнее переписать его уже нельзя. Облегчения не было.

— Готовы? — спросил Дёмин.

— Теперь да.

* * *

Седьмого ноября земля за ночь затвердела, а вода в колеях взялась тонким стеклом. Свежий снег лёг неровно; на укатанной полосе сквозь белое проступала чёрная земля. Колёсные Яки оставляли за собой серые следы.

Лунин поднял нас затемно. На моём М-105 воду после вечерней пробы слили; утром моторист принёс горячую, а масло грели отдельно. Другую машину на дальней стоянке всю ночь запускали через несколько часов — там не хватило ни чехла, ни людей, чтобы устроить такой же порядок. Лунин велел записать оба расхода: наш — в часах работы, соседский — ещё и в бензине.

— Мороз сам вам ничего не ломает, — сказал он, пока пар валил из горловины. — Ломает тот, кто вчера воду не слил, а сегодня торопится.

— До фронта дотянет?

— Если лётчик не поможет поломке.

Это было его обычное благословение.

Мы перегоняли самолёты звеньями, с посадками на промежуточных площадках. В тылу земля ещё была видна между редкими пятнами снега; к западу белого становилось больше, воронок — тоже. На последней площадке нас не встречали: заправщик махнул к бочкам, писарь сунул Гришину пакет и побежал дальше, не спросив, кто прилетел. Полк вернулся на фронт не строем и не музыкой, а очередью к бензозаправщику.

Передовая площадка оказалась полем у чёрной полосы леса. Капониры только начали углублять, землянки пахли свежей глиной. Пока техники принимали машины, Гришин развернул на крыле карту. В десяти километрах западнее через реку шёл деревянный настил; по нему тянули боеприпасы и раненых. Пост ВНОС передал шум моторов с запада. Четыре Яка должны были подняться первыми, остальные — по готовности.

— Соколов, ведёшь первую пару. Дёмин с тобой. Вторая — белобрысый и его ведомый. Задача одна: бомбовозы к настилу не пустить. За истребителями через верх не уходить.

Белобрысый стоял напротив карты. В запе он записывал мой неудачный первый взлёт круглым школьным почерком. Сейчас губы у него побелели не от холода.

— Повтори, — приказал Гришин.

— Бомбовозы к переправе не пустить. За истребителями вверх не уходить. Ведомого не бросать.

— Последнее кто приказал?

Лётчик сбился.

— Никто, товарищ капитан.

— Вот поэтому не украшай приказ. Держи пару — этого достаточно.

Моторы уже работали. Разговор закончился.

На разбеге Як повело по замёрзшей колее. Я убрал лишнее движение ногой, дождался, пока хвост поднимется, и только тогда дал ему оторваться. В запе за такое терпение ставили отметку. Здесь за спиной уже поднималась вторая пара.

До переправы мы дошли раньше бомбардировщиков. Настил темнел на реке, от восточного берега к нему ползли две грузовые машины. Над лесом висела низкая мутная дымка. Потом из неё вышли двухмоторные самолёты — не строем для парада, а растянутой группой, — и выше блеснули два немецких истребителя.

Ещё два появились справа, где их искал Дёмин.

Он качнул крылом; сигнал дошёл.

Первая пара немцев пошла на нас сверху. У ведущего возле винта желтела знакомая отметина. Та же машина — вероятно; тот же лётчик — недоказуемо. Манера была знакомее краски: один заставляет смотреть на себя, второй режет того, кто отвернётся.

Я довернул навстречу ведущему, а Дёмин остался чуть сзади и выше. Немец не принял лобовую. Перевёл скорость в набор, предлагая полезть за ним. Летом я бы ещё секунду проверял, сколько у меня осталось высоты. Теперь под крылом была переправа, а не спор о мастерстве.

Я не пошёл.

Переложил Як и ударил по бомбардировщикам сбоку. Пушка толкнула машину ровно по оси. Очередь легла позади левого: я поздно взял упреждение, трассы провалились в лес за рекой. Новая машина простила рывок, цель — нет.

Стрелок ответил. По крылу щёлкнуло дважды. Дёмин прошёл следом, заставил бомбардировщик отвернуть и не стал объявлять попадание по одному дымному следу.

В наушниках был треск и обрывки голоса Гришина с земли. На полноценный разговор рассчитывать не приходилось. Вторая пара шла ниже справа. Белобрысый заметил отставший бомбардировщик и потянулся к нему, выпуская ведомого из края зрения.

Немецкая пара сверху сорвалась на него раньше.

Я был далеко. Если бросить свою атаку и рвануть поперёк, успел бы только подставить Дёмина.