Я пытаюсь их ухватить, как всегда, все и сразу. Мозг не желает ничего знать. Почему эта история вечно повторяется? Почему чужие страдания нас ничему не учат?

Нас папа не бил никогда. Бывало, Габриэль вмешивался и попадал под горячую руку, отец его отталкивал, но его гнев никогда не был направлен на моего брата. Мама твердила: «Он хороший отец». Она убеждала в этом нашу тетю Полину, которая столько раз умоляла ее развестись. Она повторяла это Габриэлю, когда его ненависть к тому, кого он называл своим родителем, вырывалась наружу. Она верила, и эта вера была наикрепчайшим звеном тех оков, которые не давали ей уйти. Мы невольно оказались цементом в стенах ее тюрьмы. Долгое время я считала абсолютно нормальным, когда папы периодически дают подзатыльник мамам, если у тех пригорит антрекот или рубашка будет выстирана неидеально. Я думала, что любовь и вспыльчивость ходят бок о бок. Возможно, именно поэтому я так и не вышла замуж — хотела быть уверена, что навсегда останусь свободной телом, свободной в своих поступках и решениях. Я в курсе статистики. Габриэль мне часто о ней говорил. Я прекрасно знаю, что у меня велики шансы стать той, кто будет терпеть побои, оскорбления и приказы мужа-тирана. Ведь я это видела с раннего детства. Слова улетучиваются, поступки остаются в памяти. И то, чему мы научились, глядя на родителей, по сути, не забывается никогда.

Долгое время я, как и мама, любила отца, считая его хорошим. Я была маленькой, другого отца у меня не имелось, и мне хотелось верить, что человек, чьи гены есть во мне и с которым мы пережили многие счастливые моменты, не был чудовищем, разрушающим нашу семью. Сегодня я понимаю: мама ошибалась, когда думала, что, оставаясь с отцом, защищает нас, уберегает от последствий развода. Даже самый тяжелый развод не разрушил бы наши с Габриэлем жизни так, как это сделало детство, которое нам досталось. Из обстановки домашнего насилия невредимыми не выходят никогда. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, какими стали мы с Габриэлем.

Мне плохо.

Я хочу зажечь последнюю спичку.

Пусть с трудом, но я все еще сдерживаю дерево в моей голове, однако долго я это делать не смогу. Оно подпитывается накатывающими на меня эмоциями. Я чувствую, как двигаются ветви, как бурлят соки, заставляющие корни расползаться в разные стороны. Мне надо сконцентрироваться на чем-то одном.

Например, на дурацкой наклейке на заднем стекле машины Зоэ.

Я не могу позволить дереву вырваться наружу, мой мозг от этого не оправится.

Если такое случится, вы не узнаете, чем кончилась история.

Я не смогу спасти Габриэля.

Наклейка.

У меня в голове звучит голос доктора Ассан, заглушаемый прошедшими годами и туманом: «Способность вспомнить зависит от умения искать воспоминание в правильном месте».

Мой мозг — самая большая библиотека в мире.

«Иногда достаточно какого-нибудь запаха, песни, слова, малейшей детали, чтобы вдруг всплыло воспоминание, которое ты подавляла».

Наклейка на заднем стекле машины Зоэ.

Страус в зеленой бейсболке. Стекло заливает дождь, но я все равно могу прочесть надпись «В машину, Симона!».

Симона.

Связь налаживается, и в этот момент я понимаю, что сейчас пожалею об этом. Дерево подпрыгивает, будто пораженное электрическим током.

Я слышу фортепиано.

В голове у меня крутится слово «Симона».

Нина Симон.

Мама танцует на кухне.

Самая прекрасная песня на свете.

I wish I knew how it feels to be free.

Батарейки в плеере.

Крики на лестнице.

Все здесь, в моей голове. Только надо знать, где именно искать.

В огромной библиотеке моих воспоминаний я медленно подхожу к двери архивной комнаты. Мне хочется дать задний ход, но уже слишком поздно. Не могу же я бесконечно отгораживаться от того, о чем давно знаю. Моя рука ложится на золотистую ручку и поворачивает ее.

В комнате — тьма, густая чернота, пучина мрака. Как та девочка из сказки, я кручу в руках коробок спичек. Долгие годы я хранила его именно для этого момента. Именно эту тьму должна осветить моя последняя спичка — тьму, которую я ношу в себе.

Ступаю внутрь.

Мне вспоминается, как двадцать семь лет назад в нашей городской церкви я отвожу взгляд от раскрытого гроба. Пристально смотрю на розу в своих бледных руках. На ту розу, с какой продавец цветочной лавки удалил шипы, будто такая мелочь, как цветочный шип, все еще может мне причинить боль. В мои ледяные руки Габриэль вкладывает спичечный коробок с красным солнцем, который он обещал мне вернуть несколько лет назад.

Я должна противостоять страху, разъедающему мой мозг, потому что у меня IQ — 153. Потому что я могу быть везде: и здесь, и там. Потому что я могу существовать и сегодня, и двадцать семь лет назад, и завтра. Как мне спасти Габриэля, если я не понимаю простой вещи? Как отдалить его от меня, чтобы он наконец начал жить собственной жизнью, если я не знаю, с чем ему приходится ежедневно бороться на протяжении двадцати семи лет?

Мне нечем дышать, будто моя голова находится под водой, под землей, я слышу низкий голос Нины Симон. Я выучила английский для того, чтобы понимать слова этой песни. Тянусь к полке, беру оттуда единственную книгу. Она черная. Держу ее в руках. Руки не дрожат. Они выглядят детскими. Они у меня вообще больше никогда не дрожат. Книга совсем не толстая. Всего несколько страниц, описывающих несколько дней, обычная история о ничтожной, ничем не примечательной жизни, затерянной среди миллиардов других, утонувшей в жестокости вашего мира.

В темноте читать не получается. Информация, как всегда, ускользает от меня. Важная информация. Кто же умер, Абигаэль?

Мне страшно. Я так одинока, у меня нет ничего, кроме спички. И я знаю, что ее нужно использовать именно сейчас. Я сдвигаю картонную крышечку, выцветшую от времени и влаги. Достаю спичку. Такую маленькую, такую хрупкую. Зажимаю ее пальцами у красной головки из фосфата аммония, хлората калия и сульфида сурьмы. Резко чиркаю ею по коробку, уже изрядно исцарапанному другими спичками, которые я сожгла давным-давно, в другой своей жизни. И маленькое пляшущее пламя начинает разгораться в темноте над черной книгой. Становится светло, яркий огонек разрывает мрак. И вдруг я вижу все. Теперь я знаю все.

В церкви в день похорон я склоняюсь над гробом, кончиками пальцев глажу потрепанные уши моего зайчика Альбера, дотрагиваюсь до маргариток на шарфике мамы. В моей памяти всплывает запах ее духов, ее нежные руки, заплетающие мне косички в детстве,