Врата открывались в полдень, чтобы егеря могли спокойно развести нас на противоположные концы яруса. За минуту до сигнала я присел на корточки, закрыл глаза и позвал.

Тень пришёл сразу. Он ждал этого зова двое суток, обиженный и голодный: на этапе обороны я не выпускал его, слишком много глаз смотрело на нашу точку, да и в строевой схватке он был практически бесполезен. Маленький крыс развернулся из моей тени, встряхнулся, и по связывающим нас узам прокатилась волна упрёка, плотная, как несвежий портовый туман. Образ: пустая миска. Образ: другие охотятся, он сидит дома.

«Работа, — послал я ему. — Впереди меня. Дорогу. Быструю».

Упрёк испарился мгновенно и без осадка. Пришёл новый образ — распахнутая дверь и ветер, — и я почти услышал, как маленькая кровожадная душа потирает лапы. Слишком долго хозяин его не вызывал, и теперь крысюк жаждет крови, а в том, что она будет, дух даже не сомневался: слишком хорошо он понимал своего хозяина.

Второй призыв был другим. Если крыс был слугой и имел право на собственное мнение и желания, то Райс был рабом. Мой приказ прозвучал как удар плети надсмотрщика, и из глубины моего ядра появился новый образ. Глядя на него, я усмехнулся. От наглого щенка не осталось ничего, лишь бесплотная тень, от которой тянуло жаром. Добро пожаловать в реальность, раб. В Небесной Империи все знали это правило: если ты не убил повелителя духов, то готовься лишиться посмертия. Повелители духов не прощают и всегда рады пополнить свою свиту. Закрыв глаза, я вспомнил легионы рабов, тысячи слуг и моего верного брата. Без его мудрости и силы мне никогда бы не удалось подняться так высоко. Пусть твоя охота всегда будет удачной, Лао Бай.

Райс пытался сопротивляться, и по нашей связи пришёл ответ. Глухая, ровная ненависть, спелёнатая моей волей так туго, что не могла ни вспыхнуть, ни погаснуть. Она тлела, как его собственный огонь при жизни. С-ранговый огневик, он жрёт моей силы куда больше, чем нужно, но в разломе я успеваю её восполнять куда быстрее, чем он её потребляет. Моя слабость в реальном мире была силой в разломах, и, клянусь Небом, обо мне скоро услышат. У меня было три ядра в прошлой жизни — ересь по всем канонам, — но эта ересь сделала меня сильнейшим повелителем духов. Сейчас же в этом теле три стихии, и они идеально ложатся на концепцию трёх ядер, но пока я слишком слаб, чтобы задумываться о таком.

— Я приказываю — ты исполняешь. Чем лучше исполняешь, тем проще тебе будет. Докажешь, что ты достоин, — я подумаю о том, чтобы тебя отпустить, но сейчас ты в моей власти и будешь вечно рабом. Клянусь Небом, даже моя смерть тебя не освободит и не отпустит к Свету.

Ненависть колыхнулась. Потом опала, придавленная тем, что сильнее её. Голодом духа по действию. Мёртвым нечем заняться, кроме памяти, а память огневика С-ранга — это война, которую он проиграл. Дать такому работу — это почти милосердие. Почти.

Первые пятьсот метров яруса я прошёл быстрым шагом, вслушиваясь в то, как дышит камень разлома. Ярус изменился за два дня. После нашего костра и бойни на точках стая не ушла. Она осела вглубь, зализываясь, и теперь коридоры стояли не пустыми, а притихшими, что совсем не одно и то же. Пустой коридор молчит равнодушно. Притихший — внимательно.

Потом Тень нашёл первую развилку и послал образ: левый рукав, чистый. Бежим быстрее ветра. Я побежал.

Есть особый род удовольствия в беге по вражеской земле налегке. Тело, которому двести лет ставили дыхание и ша. Ядро, скрытое от чужих глаз до тлеющего уголька, и никого за спиной, за кого болит голова. Только скорость, камень и два духа при мне. Один стелется впереди серой струйкой мрака и пьянеет от собственной нужности. Второй идёт следом, в моей тени, и от него тянет сухим теплом, как от нагретой солнцем стены.

Лао Бай гонял меня по горным тропам ночами, без света, босиком. «Глаза врут, лапа не врёт», — рычал он, и я ненавидел эти ночи так искренне, как умеет ненавидеть усталый целитель, которому не дают спать. Понимание пришло позже, на войне: тот, кто умеет бежать в темноте по чужим камням, приходит туда, где его не ждут, и уходит оттуда, где ждут слишком сильно. Спасибо, брат. Опять ты был прав, и опять я говорю тебе это через миры.

Тень находил дорогу так, как умеют только духи и контрабандисты: не самую короткую, а самую проходимую. Дважды он уводил меня от прямых галерей, и дважды я на бегу успевал заметить, от чего именно. В первой стояли гроздья прыгунов под сводом. Во второй пол был перекопан свежими горбами: копатели ставили себе засеку.

Третью развилку он прочитал неправильно. Вины крыса тут не было. Так задумал тот, кто её готовил.

Крыс послал образ чистого прохода, я вошёл в галерею на полном ходу, и на десятом шаге пол ушёл. Не провалился, а вскрылся. То, что я принял за камень, оказалось коркой из спёкшейся слюны и панцирных обломков, а под коркой сидели они. Плоские, широкие твари с жвалами, как садовые ножницы. Ловчая яма. Стая, которую я считал разбитой, огрызалась с выдумкой умирающего, которому нечего терять.

Первый взял меня за голенище раньше, чем я осознал падение. Вырывать ногу я не стал: доспех духа выдержит его укус. Рванул вниз, к нему, обратив падение в удар, и вбил когти энергии в стык между головой и панцирем. Хрустнуло, и ядро подобрало смерть на лету. Жалкая капля, мелочь в моей ситуации, но крайне приятная. Второй уже смыкал жвала на моём предплечье, и здесь коготь был бесполезен: слишком тесно, слишком быстро, слишком много их лезло из вскрытого пола разом.

«Райс. Веером. Низом. Не задень меня».

Он ждал этой команды с самого начала движения, как ждёт спущенная тетива. Из моей тени хлестнуло пламя, и это был не тот жар, что тлел в нём под моей волей. Это был его собственный огонь, отпущенный на длину поводка. Злой, голодный, с прозеленью по краям, какая бывает у пламени, прошедшего через смерть и вернувшегося недобрым. Он лёг по полу галереи ровным веером, в ладони над камнем, ровно там, где копошилась тварь, и ровно на волос ниже моих сапог. С-ранг знал своё ремесло даже мёртвым. Знал, где заканчиваюсь я и начинается добыча.