на самые разумные доводы. Приор аббатства Сент-Анжель дом Модюи хорошо выразил это состояние ума в своем письме барону де Друэ: «По большому счету, в сообщениях об этих разбойниках нет ничего определенного… Но, как говорится, нет дыма без огня, и после того, что произошло в Париже, вполне вероятно, что такие банды действительно существуют, поэтому мы все-таки решили организовать дневные и ночные дозоры. Было бы разумно и для вас последовать нашему примеру».

Более того, неверие несло в себе опасность. Тех, кто его не скрывал и отказывался принимать меры обороны, могли заподозрить в попытке усыпить бдительность народа. Тогда они превращались в сообщников разбойников, а следовательно, и аристократов. Риск был слишком велик. Приор деревни Нюэй-су-лез-Обье (Пуату) успокоил своих крестьян, заметив, что 25 000 разбойников не могли внезапно напасть на Нант, как утверждали слухи, и что город с населением в 80 000 человек отбился бы в любом случае. Но в это время к деревне спешили 4000–5000 вооруженных людей, и они высказывали недовольство, потому что приор не привел своих прихожан и ему пришлось срочно приехать на место и объясняться. Опасность возникала тем легче, что люди, приносившие новость, чувствовали себя уязвленными в своем самолюбии, если их не воспринимали всерьез, и потом поносили своих обидчиков. Чтобы понять эту реакцию, стоит прочитать историю о панике в Лиможе секретаря интендантства, имя которого мы уже называли. С первым же известием интендант д’Аблуа отправил людей за дополнительной информацией и вскоре забыл об этом. Но из Рошешуара прибыл какой-то монах с сообщением об одиннадцати сотнях разбойников. «Господин приор, – рассмеялся д’Аблуа, – похоже, разбойники быстро пополнили свои ряды, так как сегодня утром их было всего лишь пятьсот». «Сударь, – возразил ему гость немного уязвленным тоном, – я только что сообщил вам то, что видел и слышал сам. Поступайте, как хотите, а я ухожу». Ситуация резко изменилась, когда к полудню галопом прискакал гвардеец Мальдюи с ружьем в руках. В этот момент д’Аблуа как раз обедал. «Я не думал, что гвардию так легко напугать. Садитесь за стол и поешьте – разбойники подождут». Гвардеец явно не оценил шутку интенданта: «Сударь, я не боюсь – я выполняю важное поручение. Вы можете мне не поверить, но есть те, кто серьезнее отнесется к тому, что я только что сообщил вам». Вскоре по городу поползли слухи, что д’Аблуа намеревается сдать город аристократии, поэтому секретарям интенданта пришлось уговаривать его быть осмотрительнее и принять меры. И все же на следующий день он с тем же пренебрежением отнесся и к архитектору Жаке, когда тот сообщил ему о приближении 40 000 испанцев: «До сих пор я считал вас, господин Жаке, благоразумным человеком, но теперь я боюсь, что вы сошли с ума. Как можно было поверить в такой вздор? Сорок тысяч испанцев! Идите отдохните и никому об этом не рассказывайте – над вами будут смеяться!» Жаке был крайне недоволен этой реакцией интенданта и сделал наоборот – рассказал всем. И все ему поверили. Дело могло бы принять плохой оборот, если бы вскоре не утихла паника.

Один факт свидетельствует о том, что, несмотря на риск, некоторые официальные представители власти воздержались от распространения паники и им удалось пресечь ее на корню. Ряд регионов так и не столкнулся с Великим страхом. Отдаленность, трудности связи, разные языки, низкая плотность населения – все это, возможно, сыграло свою роль в том, что люди так и не узнали, что такое Великий страх. Однако те же факторы действовали и в областях, которые он не пощадил, и поэтому гораздо вероятнее, что именно некоторые представители власти на местах смогли удержать порядок благодаря хладнокровию и авторитету, который они имели у населения. По-видимому, так обстояло дело с муниципалитетами Бретани, поведение которых с 1788 года внушило должное доверие, и они, задолго до других, сумели принять меры, чтобы сдерживать как знать, так и простой народ. Эту точку зрения разделял корреспондент франкоязычной Gazette de Leyde[55]. 7 августа он написал следующее: «Больше всего опасались за Бретань, но именно она оказалась самой спокойной благодаря хорошей полиции из числа своевременно вооружившихся горожан». Так что муниципальная революция и вооружение народа ни в коей мере не способствовали беспорядкам – напротив, обеспечивали спокойствие, тем самым поддерживая третье сословие. По крайней мере, так утверждали сами революционеры. Но когда наступил страх, эти два процесса еще не завершились, и в большинстве случаев никто не осмелился встать на пути бурного потока.

Однако страх распространялся не так быстро, как это принято считать. От Клермона-ан-Бовези до Сены, расстояние между которыми составляет около 50 километров, для его распространения потребовалось около 12 часов дневного времени; от Рюффека до Лурда – 500 километров за девять полных дней: здесь скорость была ниже, но следует отметить, что ночью страх распространялся гораздо медленнее. Можно предположить, что днем он преодолевал около 4 км/ч. Путь от Ливрона до Арля (150 километров) он прошел за 40 часов, что соответствует скорости около 4 км/ч как днем, так и ночью, но в этом случае его распространяли почтовые курьеры, а их скорость была значительно ниже, чем у специальных курьеров, о которых уже говорилось ранее. Такое продвижение, бесспорно, можно считать быстрым, если оно, как мы полагаем, было спонтанным. Напротив, те, кто считает, что это были курьеры, умышленно отправленные заговорщиками, должны признать, что оно происходило очень медленно.

4

Паника при известии

Новость о приближении бандитов обычно вызывает панику, хотя и не всегда. В этом отношении циркуляры властей, по-видимому, обладают меньшей эмоциональной силой, чем устное распространение слухов или частные письма. Например, в абсолютном большинстве приходов, куда дошел циркуляр комитета Эврё, кажется, на него вовсе не обратили внимания. Циркуляры Ланжерона также не вызвали никакой судорожной реакции – люди просто заняли оборону. В подобных случаях особенно важно не путать страх перед разбойниками с Великим страхом. Между тем такое хладнокровие скорее исключение. Из каждой волны первоначальной паники – хотя их было немного – рождалось невероятное количество новых волн, которые можно обобщенно назвать «паникой при известии».

Панику такого рода описывали много раз, и именно она является самой известной, а может быть, и единственной чертой Великого страха. Все начиналось с набата, звучавшего целыми часами по всей округе. Женщины уже представляли себя изнасилованными, затем убитыми вместе с детьми посреди охваченной пламенем деревни, в слезах и с воплями бежали к лесу или вдоль дорог, захватив с собой немного еды и наспех собранные пожитки. Порой их сопровождали мужчины, зарывшие до бегства самое ценное и выпустившие скот на волю. Но, как правило, – то ли из уважения к себе, то ли от настоящей храбрости, то ли из обычного страха перед властью –