Огромные стволы, словно колонны, поддерживающие купол небес, окружали широкие стеклянные окна ресторанных залов, совсем не заслоняя вида. Потом взор проникал сквозь поясок из сосен средних размеров, а замыкал перспективу живой частокол совсем низкорослых деревьев с пышными кронами, а все место вокруг него заросло диким акантом, шиповником, можжевельником, чертополохом и низкою ежевикою.

Получалась очень контрастная перспектива, создававшая впечатление большой рощи, подобной той, что раскинулась у подножья старинной византийской крепости на холме, который хорошо был виден напротив, через портовый залив.

Доркон, заказывавший в этот момент меню ужина, слышал разговор Кати с Мотей и, естественно, спросил, что случилось? Катя не умела лукавить и тут же рассказала обо всем Доркону.

Доркон понял, что это сообщение вырвало Катю из тех сетей, которые он сегодня расставил, чтобы покорить ее сердце — теперь мысли о Моте не отпустят Катю весь вечер. Конечно, он, как мог, стал утешать Катю, но утешения эти результата не дали, поскольку не были искренними.

И, понимая, что и сегодня он опять не добьется цели, Доркон налег на вино так, что туман окутал его ум, а язык стал сам дозволять себе речи. И речами этими он так испугал Катю, что предстал ей, будто перерядившись, насколько возможно, в дикого зверя. И скоро Катя сказала, что сильно устала и хочет домой.

Сильно огорчился Доркон, но перечить не. стал и пошел ее провожать. Катя позвонила домой и вызвала Камо — что б он ее встретил. Конечно, прямо говорить с Камо Катя не могла, но у них уж давно сговорено было, как вызывать друг друга — дважды по семь безответных телефонных гудков.

Катя с Дорконом вышли из зала, прошли между колонных стволов, по аллее, усыпанной желтой хвоей, миновали осеннюю рощу и подошли к густым зарослям низкорослых сосен...

И тут Доркон словно обезумел — он схватил Катю за руки и потащил ее в заросли чертополоха. Катя испуганно упиралась, но Доркон, бормоча что-то о скорой разлуке и своей страсти, умолял: «Обо мне вспомяни...». И, не отпуская Катиных рук, требовал, чтобы она поцеловала его «прощальным поцелуем».

Катя отталкивала руки Доркона, кричала, забыв, где она находится, по-русски: «Помогите!..», но уже чувствовала, что силы ее оставляют, и из глубины подсознания, помимо ее воли, возникает сладкая тяга к поцелуям... Та тяга, которой она однажды в реальности уступила с Мотей, и которой постоянно уступала в ночных грезах с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками, холостыми, женатыми, купцами, приказчиками, армянами, евреями, татарами, богатыми, бедными, здоровыми, больными, пьяными, трезвыми, грубыми, нежными, военными, штатскими, студентами, гимназистами...

— А-а-а-и!.. — вдруг резко, со всхлипом, даже не вскрикнул, а взвизгнул Доркон и отпустил Катины руки...

И в то же мгновение Катя увидела, что на правом предплечье Доркона, вцепившись в него мертвой хваткой, висит Камо. Катя отскочила в сторону и приказала: «Камо, ко мне!»

Камо разжал пасть, шлепнулся на землю и подбежал к Кате. Он часто и тяжело дышал, длинный язык вываливался из пасти, а бешеный белый огонь, который выплескивали его глаза, казалось, мог расплавить и кирпич.

Доркон мгновенно протрезвел от боли и, боясь позора, молча бросился бежать, прижимая левой рукой правую...

На следующий день Доркон приехал в гимназию и просил у Кати прощения. Но Катя и сама чувствовала себя виноватой — видела же, что уже в ресторане он потерял над собой контроль, нужно было просто вызвать такси и отправить его домой. А она этого не сделала и теперь догадывалась, почему.

Те видения, которые всплыли в ее сознании из ночных грез в момент нападения Доркона, явно пришли из других ветвей мультиверса, о котором ей говорил Мотя. И в этих ветвях, как теперь стало ей ясно, она вовсе не была такой целомудренной и стыдливой, как в этой своей жизни. А потому винить в произошедшем только Доркона было бы просто несправедливо — она сама провоцировала его и хотела, пусть и неясно, «не нарочно», и этой грубости, и этой ласки.

Но ничего этого она не открыла Доркону, а только поцеловала его в щеку, погладила по правой руке и сказала, что это и прощальный и прощенный ее поцелуй.

Пораженный Доркон посмотрел на нее с восхищенной тоской и вдруг сказал:

— Я знаю, что теперь мы разойдемся, «как в море корабли». И потому я хочу, чтобы ты была счастлива и у вас с Мотей все было хорошо. И не просто хочу, но знаю, что для этого нужно сделать. Чтобы Моте в вашем консульстве в Америке действительно помогли, ты должна рассказать все о себе и о нем одному человеку, который здесь и сейчас представляет ту силу, которая у вас является властью. А уж сколь велика эта сила, я узнал еще на втором курсе нашей родной «педагожки»... Вот номер телефона, по которому ты должна ему позвонить. Но только не говори, что узнала о нем от меня.

Катя хотела еще раз поцеловать Доркона, но он отстранился, встал и ушел, сказав на прощанье:

— Ты уже поцеловала меня, и этого довольно. А умру — слезу пролей...

Катя тут же позвонила и встретилась... с коммерческим директором того турагентства, в котором она подрабатывала! Вот уж воистину, «когда на клетке слона ты видишь надпись «буйвол» — не верь глазам своим»...

Сначала он слушал ее рассеянно и несколько раз пытался узнать, кто дал ей этот его телефон, но, услышав, что Мотя когда-то работал в Димоне на текстильной фабрике, он дослушал Катю внимательно и твердо сказал: «Все теперь у вас будет хорошо!»

...А много позже, уже в Москве, Катя узнала, что Доркон вскоре после ее отъезда нелепо погиб. Однажды он переходил улицу, и в этот момент произошел относительно слабый подземный толчок, не редкий в тех краях. Доркон сбился с шага, а водитель ехавшего ему наперерез грузовика на мгновение потерял управление автомобилем, и в результате Доркон оказался под колесами. В происшествии не был виноват никто — стихия не ответственна перед человеческими законами и ее последствия не рассматриваются в судах...

Конечно, она рассказала Моте о том, как погиб Доркон; только, застыдясь, о своем поцелуе ничего не сказала; и решили они почтить своего благодетеля — назвать в его честь своего первенца, когда придет тому время.

И вспомнила Катя последние слова Доркона, и поняла, что предчувствовал он уже тогда, чем обернется для него самого спасение их с Мотей счастья, и заплакала горько...

Глава VII

Обустройство