Пресс (Associated Press)».

А еще через два дня Мотю пригласили в израильское консульство и довольно сухо сказали, что его стажировка в Юго-Западном исследовательском институте досрочно закончена и попросили вернуться в Израиль в течение трех дней...

Выйдя из консульства, Мотя похлопал себя по бокам, но ни раны, ни крови на нем не было. По крайней мере, пока... Мотя ясно осознавал, чем обернется для него столь стремительное возвращение. Язык мой — враг мой! И, разумеется, он не поспешил в кассу аэропорта...

Он сразу позвонил Кате и рассказал, что произошло. Катя мгновенно поняла, какая угроза нависла над Мотей. Она решила, что дело настолько серьезно, что Моте следует обратиться в российское консульство и попросить визу в Россию, рассказав о случившемся и объяснив, что он обручен с российской девушкой и собирается на ней жениться. А пока поселиться в какой-нибудь тихой гостинице и не ходить больше в израильское консульство.

Сама она уже через месяц заканчивала стажировку и должна была вернуться в Москву, где они поженятся и уж тогда никакие Гоги-Магоги их не разлучат!

В российском консульстве к его рассказу сначала отнеслись с подозрением. И даже попросили «не устраивать политических провокаций».

И в этот момент консульские датчики внутренней прослушки записали: «Значит, суждено мне будет восемнадцать лет в тюрьме «Шикма» сидеть на маце и воде...» Сказав такие слова, Мотя заплакал и разжалобил всех россиян.

Тогда попросили его зайти через три дня. Сначала Мотя просто просидел, закрывшись в номере кампуса, где он остался жить и после «окончания» его стажировки; он не отрывал глаз от телевизора и слушал все новостные программы — не объявлен ли он в международный розыск?

Спасло Мотю от умопомешательства в эти дни то, что он решил перевести на английский маленькую поэму русского поэта Кирилла Кожурина «Дафнис и Хлоя». Текст был сложным для перевода, автор декорировал его оборотами XVIII века, что придавало тексту особый аромат, но и очень затрудняло работу переводчика.

Но именно это было сейчас и нужно Моте — загрузить свой мозг интенсивной работой, чтобы не дать ему истощить себя бесплодными гаданиями о возможных действиях против него «Моссада».

И Моте удалось это. К вечеру третьего дня он закончил перевод и, сраженный усталостью, заснул. А уж во сне он наслаждался текстом в подлиннике так, как будто русский язык был ему родным.

Дафнис и Хлоя

Дафнис

С зелеными очами Хлоя!

Когда тебя я вдруг узрел,

Совсем лишился я покоя.

Ах, сделать разве мог бы что я

Эрота против острых стрел,

С зелеными очами Хлоя?

Над гладкою рекою стоя,

Весь век бы на тебя смотрел...

Совсем лишился я покоя!

И так смотря, узнал давно я,

Чье тело всех белее тел,

С зелеными очами Хлоя,

И губы чьи нежней левкоя,

А голос слаще филомел...

Совсем лишился я покоя!

Какого б выпить мне настоя,

Чтоб взор мой был, как прежде, смел,

С зелеными очами Хлоя?

Свирель на грустный лад настроя,

Я будто песнь души пропел.

Совсем лишился я покоя...

Над мною сжалься, дева, коя

Виной тому, что я сгорел,

С зелеными очами Хлоя!

Совсем лишился я покоя!

Хлоя

О, юноша лавророжденный,

Жемчужина Герейских гор!

Возможно ли не быть влюбленной

В твой лик, еще не опушенный,

В застенчивый, в твой синий взор,

О, юноша лавророжденный?!

Мотив услышав изощренный,

Из звуков сотканный узор,

Возможно ли не быть влюбленной?!

А стан твой полуобнаженный

Меня тревожит с давних пор,

О, юноша лавророжденный!

Взирая с грустью затаенной

И затаив немой укор,

Возможно ли не быть влюбленной?

Но ты проходишь, удаленный,

И шаг — увы! — твой слишком скор,

О, юноша лавророжденный!

Ах, бедной деве исступленной,

В тебе встречающей отпор,

Возможно ли не быть влюбленной?!

Тобой навек завороженной,

Той, в чьей душе горит костер,

О, юноша лавророжденный,

Возможно ли не быть влюбленной?!

А вот когда он снова пришел в консульство, атмосфера общения оказалась столь теплой и семейной, что его даже угостили чашечкой кофе!

И какой-то очень обаятельный чиновник сообщил ему, что российский консул в Марокко лично посетил его двоюродного дядю в Маракеше! И передал не только приветы от страдающего под гнетом тель-авивских ястребов племянника, но и буханку московского хлеба с баночкой красной икры.

— Какому маракешскому дяде? — искренно удивился Мотя.

— А такому! — ответил обаятельный чиновник и рассказал, что дело Моти рассмотрено весьма внимательно и, естественно, его генеалогия была проверена («До седьмого колена», — ухмыльнулся чиновник), прежде чем было принято решение дать ему визу в Россию.

— Но я не знаю ни про какого дядю в Марокко! — повторил Мотя.

— Это неважно, — улыбнулся обаятельный чиновник. — Главное, что мы о нем знаем... Наши люди его разыскали, нашли с ним общий язык («не арабский», — улыбнулся чиновник), и теперь мы готовы будем принять его с хлебом и солью, если он захочет навестить вас в вашей новой московской квартире.

— Где?! — не сдержал удивления Мотя.

— А на Осеннем бульваре, — спокойно сообщил чиновник. — Именно там Моссовет выделил жилье будущим молодоженам.

И добавил в заключение, уже вставая, и показывая этим, что прием окончен:

— Ключи от квартиры, где, как говорят у нас в России, в буфете на тарелочке с голубой каемочкой лежат деньги на первое время, вы получите в ЗАГСе в момент регистрации брака с Екатериной Масловой. Билет на самолет до Москвы — завтра, здесь. Зайдите часика в два, сразу после обеда...

У себя в номере Мотя, словно щенок, спущенный с поводка, прыгал, играл на какой-то свистульке и распевал песни.

Вдруг в дверь постучали. Когда Мотя ее открыл, на пороге стояла скромно, но очень изящно одетая китаянка. Потупив глаза, она молчала. «Губы ее нежнее роз, а уста ее слаще меда», — почему-то мелькнуло в голове у Моти.

При виде столь совершенного образца покорности и смирения, Мотя подумал, что,