дружок, что жив приятель твой

не откажись поужинать москвой.

хотя б на завтрак загляни в москву,

я жив еще, хоть ем одну траву.

а ты, агашка, кто тебе внушил,

что здесь тобой никто не дорожил.

зачем, скажи мне, я рыдал весь день,

сквозь сон увидев дорогую тень,

мелькнувшую, когда? в моем дому?

чем досадил я взору твоему,

что этот твой единственный визит

и до сих пор хвостами не забыт.

за целой чередой других явлений друга?

или отныне нам ты не подруга?226

Из «Венка сонетов»

1

Теперь и мне настало время славить

Тот светлый мир, который не исправить

Ему пенял я – он мне тем же мстил

Он мне простит, как я ему простил

Простил траву, – в ней множество наитий,

Примет любви, невиннейших соитий

Как будто град ночной от гаснущих светил

Лаская воздух, землю посетил

И нет его. Казалось бы ошибка —

Нет ничего, но сладостна улыбка

Цветов небесных – первенцев полей

Их золото еще себя не знает

Но свет его душе напоминает —

«Люби его, люби его полней!»

2

Тот светлый мир, который не исправить,

Достоин быть собранием огней

Чем ярче тьма – тем свет его сильней

И тем трудней навек его оставить

О ослепительность полуденных властей,

Уйми свой блеск, пусть сумеркам приснится

Тобой подаренная белая страница,

Очищенная пламенем страстей

Прости порыв, обитель пустоты

Недолго этот лист тебя хранит

И наслаждается безветрием стопы

За звуком звук пером моих харит

Он пробуждается в пылающий гранит

И ветром праха ищет чистоты

3

Ему пенял я, он мне тем же мстил

Казалось, клеть для зеркала готова

Извне тюрьмы я по тюрьме грустил

В ней будущего строилась основа

Но замер крик на середине слова

И вот я снова в девственную глушь

Свой путь направил. Вереска густого

Мне хвойным запахом пролилась в сердце тушь

И как рисунок каменный иного

Китайского резца оповестил

Мне лес любовь мою и страсть мою. Былого

Движения я в нем не находил

И не искал, но он мне сам открыл

Чудесный образ трепета живого.

Зима 1975 227

Опус пятый

Тому, кто не сопротивлялся

когда меня осудили – меня оправдали. я долго таращился на свет Божий и хихикал. сверху что-то падало с тем чтобы разомкнуть внизу. я знал – никого не осталось, нет никого, кто мог бы остановить это.

я шел по таврической улице и размышлял примерно следующим образом:

«она царапает меня, эта стерва. она старается разодрать мою оболочку и добраться до сердца. ей не нужны внутренности, то, чем я напичкан от глотки до сфинктера.

ей нужно мое сердце?

как бы не так!

ей нужно только добраться до него и, вцепившись в него, почувствовать, что оно бьется, сокращается от прикосновения ее острых когтей!

ей нужен я?

какой я?

который что-нибудь делает, или ничего не делает, который делает самую малость или делает все?

я нужен ей!

я нужен самому себе, потому что плюю на возможность пригодиться еще где-нибудь.

я нужен самому себе, потому что ничего другого и не желаю.

в таком случае – какое мне до нее дело?

я отмахиваюсь от нее, гоню ее от себя и тут же снова подставляю грудь – терзай!

что я так уж привязан к ней, чтобы слишком ценить страдания, или они заменяют мне все акты комедии, происходящей вокруг?»

я свернул с таврической на кирочную и как раз натолкнулся на старушку, которая везла в коляске плачущее дитя. дитя на минуту замолкло, но потом разревелось еще с большей силой. старушка шарахнулась и помчалась куда-то вниз.

как просто сказать: я умер.

как просто сказать: я жив.

и как почти невозможно сказать: я страдаю.

выходит дело – любовь к страданиям объясняется невозможностью говорить о них?

тут я спотыкаюсь на каждом шагу. и не падаю. и уже вижу вокруг следы свои. и не знаю, что тут был я, был там, где я жил и умер.

но не там, где я страдал.

там я еще не был.

(вот где разыгрывается комедия на самом высоком уровне. я могу предположить это. я могу знать.)

и более того, я слукавил. я был там. я наблюдал весь спектакль от начала до конца:

удобно расположившись в кресле, я видел, как с меня сдирали кожу, ломали кости и поджаривали мое мясо. я с удовольствием присоединялся к общей трапезе, и мой голос терялся в хоре голосов, расхваливающих повара. и даже когда в горле у меня пересыхало и спазмы не позволяли мне петь, все же в этом не было лицемерия – я и тогда не открывал и закрывал рот, подражая своим соседям, а в их пении я слышал свое собственное.

это была аллилуйя моему проходящему я.

счастливая аллилуйя невозможным страстям и пыткам.

аллилуйя обильной жеркте и выпивке.

аллилуйя великой комедии, именуемой – «страдание»228.

Ощущение зимы

Зачем я здесь? Далекий путь

Лежал передо мной

В стволе стекла пылала ртуть

Хрустальною зимой

Сверкал огонь, звенел мороз

И пели небеса

Лились потоки чистых слез

На белые леса

Зачем я здесь? Далекий свет

Играл в кристалл огня

Счастливой истины поэт

Мне указал коня

– Беги! – сказал, – свободен путь

Бежать ты волен весь!

Зачем дерзнул я повернуть

И оказаться здесь?

Зачем я оглянуться смел

На сумрак за спиной? —

Мой конь в лету окаменел

И рухнул подо мной.

Мой бедный друг, не ты скакал

А я, тобой влеком

Зачем я путь назад искал

С дорогой не знаком?

Там впереди играл огонь