с морем, так как работал с рыбаками, и он очень хочет уехать в Россию. Он обещает, что Джордж всегда будет честно и хорошо работать и русские никогда не пожалеют, что взяли его с собой. Он очень просит русских моряков уговорить их капитана, чтобы он взял Джорджа в Россию. Джордж очень храбр, поспешно добавляет он, и, если у русских будет снова война, Джордж докажет, что недаром хочет называть Россию родиной.

Пока он говорит, я грустно смотрю на него. Сколько раз в колониальных и полуколониальных странах слышал я такие же страстные, горячие просьбы. С какой надеждой, так же, как сейчас глаза Джорджа, смотрели на меня глаза сингалезов, малайцев, негров, аннамитов. Что я мог сказать им? Джордж — американский подданный, и его прием на судно невозможен, так как это сейчас же вызвало бы совершенно нежелательное осложнение с местными властями и плохо кончилось бы для самого Джорджа.

Оба негра с такой надеждой смотрят на меня, что отказать им очень трудно. Помедлив, объясняю им, что я капитан русского судна и очень рад был бы взять с собой товарища Джорджа (подчеркиваю слово — товарища, глаза обоих вспыхивают счастьем), но для этого нужно иметь разрешение местных властей, а получить его невозможно.

Наступает долгая пауза. Стараясь не встречаться с неграми глазами, я вкратце передаю смысл разговора Жорницкому.

— Да, жалко ребят, — говорит Жорницкий. — Но ведь абсолютно ничего нельзя сделать. Попробуй, возьми его, такую провокацию устроят, что не дай бог.

На Джорджа больно смотреть, так он подавлен моим отказом. Он даже как будто стал ниже ростом и похудел еще больше. Его спутник также расстроен. Но вот он, наконец, обращается ко мне и с грустью говорит:

— Да, конечно, власти не позволят Джорджу уехать. Если бы они позволили ему это, то очень скоро некому было бы работать на Сент-Томасе и других островах, так как все негры захотели бы уехать отсюда. Здесь очень тяжело жить, — он сокрушенно качает головой, — очень тяжело.

Затем глаза его загораются, и он говорит:

— Русские — те, кто работает — прогнали своих боссов, и теперь они счастливы. Русский капитан называет Джорджа товарищем. Хозе правильно рассказывал о русских, ему можно верить. Но ничего, мы тоже сделаем, как русские, и будем счастливы. Не теперь, но сделаем, для этого стоит жить и терпеть лишения.

Я желаю им счастья и удачи, и мы с Жорницким, прощаясь, крепко жмем руки нашим собеседникам. Они горячо отвечают на наши рукопожаатия, и старший из них говорит:

— Пусть русский капитан всегда помнит, что мы, и не только мы, а все, кто работает здесь на островах, — друзья России.

Мы продолжаем прерванный путь. Оба молчим, занятые своими думами. Я почему-то опять вспоминаю родную белую березку нашей Родины, нашей великой Отчизны, к которой тянутся сердца всех трудящихся людей во всем мире. Даже в этом уголке теплого Караибского моря, среди тропических зарослей, звучат горячие слова любви, дружбы и надежды.  

* * *

Вечером по возвращении из города матросы и мотористы собираются на втором трюме.

— Только что, когда мы возвращались из города, недалеко от порта, там, где бамбуковые заросли, — оживленно рассказывает Олейник, — видим, через дорогу прыгает какое-то животное. Прыгает, как лягушка, а величиной с кролика. Мы за ним, вот, думаем, сейчас поймаем зверька. И вдруг это животное замерло как раз посредине шоссе, сидит и не двигается. Подошли вплотную, посветили фонариком, а это жаба! Да такая большая, не меньше тридцати сантиметров длиной. Спина серая, с черными пятнами, по бокам шеи огромные мешки. Сидит и на нас смотрит. Посмотрели мы и пошли дальше, уж больно противная.

Те, которые не были на берегу, относятся к рассказу Олейника с недоверием.

— Может, тебе показалось? — говорит Костев. — Жаба как жаба, ну немного крупнее наших, а ты уж и тридцать сантиметров, и мешки на шее. Ты припомни получше, может, она не так уж и велика?

Вмешавшись в разговор, подтверждаю правоту Олейника. Такие гигантские жабы действительно водятся в Южной и Центральной Америке, а также на Антильских островах. Называются они aгa. Их размеры действительно велики, достигая 25 сантиметров в длину и 12 в ширину. Огромные мешки на шее — это ушные кожные железы. В некоторых местах этих жаб очень много, они встречаются даже в населенных пунктах. Ведут они ночной  образ жизни, днем прячутся в камнях и выходят на поиски пищи только с наступлением темноты. Питаются червяками, улитками, насекомыми и мелкими земноводными.

Затем я рассказываю о том, что произошло с нами сегодня. Матросы хмуро слушают, и, когда я заканчиваю рассказ, наступает тишина, в которой слышнее становится грохот от погрузки угля на «Барнаул».

— Да, не сладко им здесь живется, —наконец, прерывает тишину Шарыгин, — видели мы сегодня в городе.

— Нет, трудно быть моряком, — грустно произносит Решетько, — уж очень тяжело видеть все это. И куда ни попадешь, во всех портах одно и то же.

— Расовая дискриминация, без нее капитализм немыслим, — замечает Григорий Федорович. 

Когда я ухожу, команда еще долго остается на палубе, делясь впечатлениями дня.

Поздно вечером в каюту входит Буйвал.

— Сейчас приходили представители «Кальмара», — говорит он, — проверяли ход выполнения договора социалистического соревнования. По моим подсчетам, по всем пунктам мы их опережаем. Вот только они впереди нас в скорости хода. Как бы нам подтянуться?

Я отвечаю, что это очень трудно, но придумать что-нибудь можно и должно, и мы начинаем перебирать наши возможности. Результаты получаются не очень утешительные. «Кальмар» явно быстроходнее нас, однако сдаваться нельзя. Мы расходимся поздно ночью, так ничего и не придумав, но с твердой уверенностью, что выход будет найден.

Я часто ломаю голову над тем, как повысить быстроходность «Коралла».

На переходах учитывается все, самая малейшая возможность выиграть несколько миль. Александр Александрович тоже учитывает все мелочи, но в равных условиях «Кальмар» нас бьет. Признать же свое поражение по этому пункту не хочется. И я верю, что положение не безнадежное и что не все возможности «Коралла» использованы.

С утра следующего дня на судне аврал — подготавливаем шхуну к переходу через Караибское море в порт Колон, откуда начинается Панамский канал.

Около одиннадцати часов дня на борту появляются полицейский офицер и офицер «эмигрантского бюро», начинается