Хотя я не сильно и спешил, наслаждаясь отдыхом, который воспринимал как отпуск…

То есть, это не игра.

И я действительно угодил в прошлое, в котором мне теперь надо как-то жить. Осталось понять — как.

Вся сложность моего положения заключалась в том, что чахотка буквально вытряхнула Георгия Александровича из столичных раскладов. Как ненужный и бесполезный элемент.

Ломиться обратно?

Надо.

Но не в тупую, как раньше, торгуя лишь происхождением и мутной перспективой унаследовать престол. Или возможностью заходить к императору на правах близкого родственника и доносить правильные мысли.

Сейчас же… нет.

Вернуть те позиции, которые Георгий Александрович наработал с детства, вертясь в той придворной клоаке, я почти наверняка не смогу. Да и не хочу. А значит, что? Правильно. Нужно поспать. И подумать уже на свежую голову…

Однако сон не шел. Впервые за время нахождения тут.

То ли переспал, то ли слишком тревожные мысли гуляли в моей голове. Поэтому я просто лежал и думал. Немного злясь.

Наконец, я встал.

Потер лицо.

И взял дневник. Свой, который я уже месяц как не вел. Точнее, дневник моего предшественника. Несколько тетрадей, которые я и стал перечитывать. В который уже раз. С самого начала, с 1888 года. Не бог весть что, но хоть какая-то пища для размышлений. За этим занятием меня Александр Яковлевич и «застукал».

— Георгий Александрович, вы уже не спите?

— Да. Вот только встал. Сон ностальгический приснился. — соврал я с максимально невозмутимым видом. — Будто снова на корабле в Индийском океане и снова начинаются приступы.

— Это так наш разговор отозвался?

— Может быть, — пожал я плечами, продолжая импровизировать на ходу. — А вы что-то хотели?

— Ермолай сказал, что вы желаете совершить конную прогулку.

— Вот только не начинайте, — нахмурился я.

— Нет-нет. Езжайте. Просто будьте осторожны…

* * *

— Ничего не понимаю… — покачал головой Александр III и отбросил письмо на стол.

— Кто-то опять морочит тебе голову? — заботливо произнесла Мария Федоровна, подходя ближе.

— Да сама глянь! Сергей Алексеевич пишет, что в Аббас-Тумани творится что-то неописуемое. Или врет, или наш мальчик совсем с ума сошел от отчаяния.

Мария Федоровна молча взяла письмо и стала читать о том, что ему, командующему Кавказским военным округом, приходится отпускать на забавы великого князя ежедневно по тысяче револьверных патронов. А Георгий Александрович сверх того требует организовать в Аббас-Тумани небольшую мастерскую для ремонта револьверов и снаряжения стреляных гильз. Ну и увеличить выдачу. Просит винтовок и патронов уже к ним.

— Тысяча патронов в день? — удивленно переспросила императрица, удивленная количеством. — Куда столько? Для чего?

— Шереметев тоже не понимает. Никто не может в толк взять, зачем сыну столько их потребовалось. Да и револьверы быстро портит. Уже несколько штук списали.

— А Левицкий ничего не писал?

— Нет. Молчит.

— Ты проверял? Может быть, снова письмо «потеряли»?

— Минни, милая, мне страшно от мыслей, что наш сынок умом тронулся. Как дядя[1]. Это же получается его до конца его дней надобно держать взаперти. Ужас! Кошмар!

— Не спеши с выводами, — произнесла Мария Федоровна и поджала губы. — Это может быть не тем, чем кажется.

— Думаешь, Сергей Алексеевич солгал?

— Туда нужно ехать и во всем разобраться.

— Ники только вернулся оттуда и рассказывал о брате, который выглядел ужасно. И искренне ему сочувствовал. Едва ли человек в таком состоянии нуждается в патронах. Ему сама стрельба должна казаться отвратительной. Тем более в таких количествах.

— Я сама поеду. Попрошу Михаила Николаевича составить мне компанию и поеду.

— А его зачем тревожить? Старому больному человеку едва ли будет по душе такая долгая и нервная дорога.

— Да, конечно. Но думаю, что он не откажет. Кого как не его просить? Он ведь службу на Кавказе хорошо знает и авторитет имеет великий. Говорят, что в войсках по гарнизонам его еще добрыми словами поминают.

— Ты все же думаешь, что это Шереметев что-то затеял? — нахмурился Александр III.

— Да. Очень на то похоже. Тысяча патронов в день — это в год треть миллиона. Это много. Это очень много. Как бы он приторговывать ими не начал.

— Милая, едва ли он решится шутить со святым. Для нас жизнь и здоровье детей очень важно. И Сергей Алексеевич это отлично знает.

— Но это первое, что мне в голову пришло. Впрочем, не будем делать поспешных выводов. Надо на месте во всем разобраться.

— Может быть, подождать до теплого времени года? Погода же скверная.

— В вагоне поезда это не чувствуется. Скорее наоборот — по жаре ехать труднее.

— Но не всю же дорогу в нем ехать! Поезд у нас до Тавриды идет, а дальше уже на повозках и кораблях.

— Так там уже и потеплее будет. Особенно в Грузии, где придется долго экипажем добираться. Впрочем, не думаю, что это все займет слишком много времени.

— Милая моя Минни, прошу, не стоит так спешить. Давай напишем письмо Левицкому, пусть объясниться. Ну и поговорить с Михаилом Николаевичем было бы неплохо. Быть может, он еще может выяснить, что там происходит. Поищем тех, кто смог бы нам прояснить ситуацию. А уж по весне, если ничего не прояснится, поедешь. Или даже поедем.

— Ты не хочешь, чтобы я навестила тяжелобольного сына? — холодно удивилась Мария Федоровна.

— Я не хочу, чтобы нас втянули во что-то отвратительное.

[1] Здесь имеется в виде Николай Николаевич Старший, сын Николая I, который будучи в годах, тронулся умом.

Часть 1

Глава 3

5 января 1892 года, Аббас-Туман

Я стоял на крыльце и пил чай.

Кружка приятно грела ладони. А передо мной стеной шел пушистый снег. Было не холодно — так, небольшой минус.

Иным и такое — зябко.

Мне же эта красота казалась просто свежестью. Да, прохладно. Да, приятно было держать горячую кружку. Но не более. Перчаток я все равно не носил — руки не мерзли. Как говорится — хорошо быть молодым и здоровым, плохо — старым и больным. Это я ощутил на себе в полной мере.

Молодость окрыляла.

— Сердце мое, — раздался совсем рядом приятный, бархатистый голос.

А мгновение спустя меня обняли женские руки.

— Пойдем в тепло, — с акцентом произнесла Медея.

Я