Вот это было плохо. Человек, после которого не помнят лица. Марек знал одну расплату, которая так работала, заем присутствия, когда сам стираешься из чужой памяти. Но чтобы кто-то пользовался этим нарочно, ходил по кафе и ронял людям в голову мысль занять у Силы, а потом уходил, не оставив лица. Это опасно.

— Если еще раз встретите, — сказал Марек, — не разговаривайте. И мне позвоните.

Он вышел на тусклую серую улицу и остановился у гаражей.

У Веры кто-то долг снял. Здесь, судя по всему, было наоборот — кто-то его заводил, как заводят часы, которых никто не просил заводить. Смысла во всём этом по-прежнему не было. Только теперь стало ясно: нити две, и они идут рядом, почти вплотную. Мареку это не нравилось.

Второй раз с ним связались на следующий день, в троллейбусе. Женщина, немолодая, из тех, что привыкли отдавать приказы и не ждать.

— Приезжайте сегодня, — сказала она. — Не завтра. У нас беда с внуком.

Дела с детьми Марек не любил. Такие звонки почти всегда означали самое плохое. Он записал адрес и сошёл на ближайшей остановке.

Опять другой конец города. Дождь, который лил второй день. Ряд старых сталинок, высокие потолки, лепнина по карнизам, всё как полагается. Дверь открыла сама хозяйка — сухая, прямая старуха, которой можно было дать все семьдесят. Одета в темное.

Где-то в глубине квартиры кто-то всхлипывал. Глухо и безнадежно, будто плачет уже давно и не может остановиться.

— Проходите, — сказала старуха. — Я Нина Львовна. Сын с невесткой там, будут мешать — не обращайте внимания. Слушайте меня.

На диване сидела женщина лет сорока, лицо опухшее от слёз. Рядом стоял мужчина, спиной к ней, лицом к окну.

А на стуле у окна сидел ребенок, завернутый в плед. Мальчик лет десяти. Он не двигался, только грудь поднималась и опускалась. Глаза были открыты. А мальчика в них не было.

— Гриша, — сказала мать и снова заплакала. — Гришенька.

Марек сел на стул напротив кресла. Мальчик был холодным на ощупь, тело — жёсткое, будто сведённое судорогой. Марек взял его тонкое запястье. Пульс бился сильно, но вся рука уже онемела.

Такой долг у ребёнка Марек видел нечасто.

— Что он занял? — спросил Марек, не оборачиваясь.

— Мы не знаем, — быстро сказала мать. — Он ничего не мог, он же ребенок, он…

— Он занял ум, — сказала Нина Львовна ровно. — Я знаю, потому что я слышала, как он просил. Он думал, я сплю. В школе травили, что тупой, что двоечник. Он попросил, чтобы стать умным. На одну контрольную. Чтобы они замолчали.

Мать зарыдала в голос. Отец у окна не шевелился.

Нить была короткая и мерзкая на вид. Мальчик занял на час чужой разум — взрослый, чей-то очень умный. Теперь Сила забирала плату. С детьми так бывает: они не понимают, сколько берут, и берут через край. Сила вытягивала его собственный разум до дна, оставляя тело, дыхание и пустоту.

— Сколько у нас времени? — спросила Нина Львовна.

— Мало, — сказал Марек. — День, может, два. Потом заберет все.

— Сделайте что-нибудь. — Мать упала на колени рядом. — Я заплачу, сколько угодно, все продам. Спасите его.

Марек молчал. Он смотрел на нить и думал.

Форму платы можно было изменить. Марек мог попросить Силу заменить долг — оставить мальчику разум, а взамен забрать что-то другое. Но у такой замены была своя цена, и сам мальчик заплатить её уже не мог — его почти не осталось в комнате. Значит, платить должен был кто-то из своих. Своим собственным разумом. А чьим именно — решать не Мареку.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он и встал, чтобы видеть всех троих. — Мальчику вернуть все как было нельзя. Долг есть, его платят. Что я могу. Я могу попросить, чтобы забрали не весь ум, а половину. Он останется тихим, медленным, будет говорить с трудом, считать не сможет. Но он будет. Будет вас узнавать, будет Гриша. Не тот, но Гриша.

— Да, — выдохнула мать. — Да, только чтоб узнавал.

— Это еще не все. — Марек говорил жестко, чтобы дошло. — За то, чтобы поменять форму, надо доплатить. Мальчик не может, он пустой. Значит, платит кто-то из вас. Своим. Не деньгами. Сила возьмет годы жизни у того, кто согласится. Не знаю сколько, она сама решит. Может пять, может пятнадцать. И берет она их не потом, а сразу, вы просто однажды не проснетесь раньше срока и не поймете, что оплатили. Вот это вы решайте между собой. Я подожду на кухне.

Он вышел из комнаты, сел в коридоре у окна и стал ждать. За стеной началось то, что он слышал уже сотни раз и так и не смог к этому привыкнуть.

Мать кричала, что отдаст всё, все свои годы, до последнего. Отец впервые подал голос — сказал, что так нельзя, что у них ещё маленькая дочь и матери нужно быть рядом, растить её. Старуха молчала. Один раз сказала что-то тихо — и все замолчали.

Марек не расслышал слов. Но когда он вернулся, на коленях рядом с мальчиком стояла Нина Львовна и держала его за руку.

— Я, — сказала она. — Мне семьдесят три. Мне не жалко. Берите с меня.

Марек кивнул. Он не пытался их переубедить. Чьим разумом платить — решает семья, не он.

Он взял руку мальчика, потом руку старухи.

Потянулся к Силе — и замер.

На нити мальчика была метка. Слабая, едва заметная, но была. Кто-то уже смотрел на этот долг. Кто-то был здесь раньше Марека — тронул нить, но ничего не забрал и ничего не передал, будто протянул руку и не решился взять. Узел, которым метят такие места, был завязан знакомой рукой. Тем же почерком, что и на кухне у Веры.

Марек замер на секунду. Только на секунду.

Кто-то стоял рядом с этим мальчиком раньше него. Смотрел — и не сделал ничего, кроме как уйти. Зачем смотреть, если не помогаешь? Зачем ходить по чужим долгам, трогать их — и не забирать?

Он заставил себя приступить к работе. Мальчик был важнее этих вопросов.

Марек предложил Силе замену: годы старухи — за половину разума, что вернётся Грише. Сила приняла и, как всегда, не издала ни звука.

У Нины Львовны чуть дрогнула рука — она сама этого не заметила. И мальчик вдруг моргнул. Медленно, тяжело, будто впервые за долгий срок. И отвернулся.

— Баба, — сказал он невнятно, как совсем маленький. — Пить.

Мать закричала и кинулась к нему. Марек отошел