Безденежье стало спутником Куприна. Бывали дни, когда семья пропитания ради ходила в лес Сен-Клу собирать дикие каштаны. Нужда заставила Куприна принять пожертвование — пять тысяч франков, распределенных специальным комитетом из фонда Нобелевской премии, присужденной Бунину. Своему давнему приятелю, борцу Ивану Заикину Куприн писал, что он гол и ниш, как старая бездомная собака.

Однако ему удавалось публиковать свою прозу, в свет вышли сборники «Купол св. Исаакия Далматского» (1928), «Колесо времени» (1929), повесть «Жанета. Принцесса четырех улиц» (1932), роман «Юнкера» (1933)… Франция читала дореволюционные и уже написанные в эмиграции произведения Куприна, читала «Гранатовый браслет», «Поединок», «Суламифь», «Олесю», «Яму», которой при переводе дали коммерческое название «La fause aux filles» — «Яма с девками». Ромен Роллан признался Куприну, что образы «Ямы» преследовали его в течение нескольких дней и вся Европа представлялась ему огромным публичным домом незадолго перед катастрофой. Французские критики склонны были усматривать в прозе Куприна влияние французской литературы, в том числе Мопассана; в «Поединке» им виделись традиции Стендаля, а в «Суламифи» — Флобера. Высокую похвалу получили «Листригоны»: французы открыли для себя купринскую Листригонию с ее культурой гомеровских времен.

В эмигрантской прозе Куприна по-прежнему выразилось мастерство сюжетосложения, по-прежнему его рассказы писались простым, прозрачным, строгим языком. Однако критики отметили эмоциональную переориентацию его прозы. Так, Г. Струве писал:

«Куприн, конечно, всегда был реалистом. В нем, как и в Шмелеве, всегда было несравненно больше „бытовизма“, чем, например, в Бунине. Но в дореволюционном творчестве Куприна, при всем его реализме, быт вовсе не был исключительным или даже господствующим элементом. В нем была романтическая струя — авантюрная и фантастическая. После революции у него явилась наклонность романтизировать старый быт — своего рода бытовая ностальгия. Поэтому, может быть, у Куприна меньше рассказов, чем можно было бы ожидать, из эмигрантского быта: этот быт оказался слишком серым и низменным. Поэтому же свойственное Куприну жизнелюбие, прежде не знавшее ограничений, — едва ли не самая характерная его черта на общем фоне литературы его времени — утратило свою полноту, сосредоточившись на прошлом».

(Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж, 1984. С. 100–101).

Ностальгическая направленность купринской прозы — явление для литературы русского зарубежья характерное. Именно оно помогло и Куприну, и Бунину, и Шмелеву создать образы и истинной России, православной и доатеистической, и красивых, чистых, умных, сильных русских людей, тех самых русских людей, которые после революции обрели определение «бывшие». Именно этим трем писателям прежде всего принадлежит заслуга в сохранении русской литературы как явления христианского и патриотического.

Принято считать, что расцвет купринского творчества пришелся на дореволюционные годы, что Куприн, в отличие от И. Бунина, И. Шмелева, Б. Зайцева, А. Ремизова, не мог писать по памяти — его вдохновение питалось живыми впечатлениями, его непосредственным участием в жизни циркачей или балаклавских рыбаков. Это, увы, устоявшееся мнение не вполне соответствует реальности. И в эмиграции Куприн остался верен своим темам, он по-прежнему лаконичными, емкими образами создавал сочные, яркие характеры. Возможно, исчез эффект образа «с натуры», но говорить о закате купринского таланта в эмиграции — глубокое заблуждение.

Как и в прежние годы, он воспевал благородных, добрых, честных, сильных духом и плотью, отважных романтиков, будь то боксер ирландец Сюлливан («Лимонная корка»), или однорукий герой Иван Никитич Скобелев, отличившийся и и последнем походе Суворова, и в Бородииской битие («Одиорукий комендант»), или матадор из рассказа «Пунцовая кровь», или клоун Танти из «Дочери великого Бариума». Куприн противопоставлял «черствому благоразумию» современников с их «простой» кровью бесстрашных предков с кровью «голубой-голубой» («Сказка»).

По-прежнему соль мира и человеческого характера Куприн видел в природе, и потому героями его рассказов, как и раньше, часто выступали звери — и «чудный» гончак с ярко-рыжими глазами Завирайка («Завирайка»), и пудель («Пуделиный язык»), и пятнадцатилетний слоненок («Звериный урок»), и «всем кошкам кошка» Ю-ю («Ю-ю»). Самоценны в купринском герое не только искренность, естественность, талант, но и сродство с природой. Русский писатель словно следовал за Киплингом: его герой и зверь — одной крови. В 1931 году Куприн пишет рассказ «Ночь в лесу» — о единстве человека и всякой Божьей твари: лесного зверья, диких пчел, личинок и коконов, а еще набрякшей соками почки и благодатной земли. Он писал о творчестве природы, о ее преображениях во славу Создателя:

«Как странно и как торжественно-сладостно ощущать, что сейчас во всем огромном лесу происходит великое и торжественное таинство, которое старые садоводы и лесники так мудро называют первым весенним движением соков».

Герои Куприна воспринимали жизнь чувством, интуицией, даже инстинктом. Человек в прозе Куприна — прежде всего дитя природы, а потом уже высшее интеллектуальное создание; в нем сильно биологическое начало. Потому Наташа из рассказа 1932 года «Наташа» неосознанно, естественно «приманивала» мужчин к себе, как притягивали самцов самки-бабочки. Потому рассказ того же года «Удод» начинался с замечания о том, что «цветущие паникадила розовых каштанов разливали свой прекрасный, почти человеческий, но греховный запах, от которого у женщин раздуваются и вздрагивают ноздри». В ту пору, когда в советской литературе пытались создать модель «нового» человека — с атеистическим мировоззрением, способного подчинить свою природу социальной необходимости, коллективному разуму, Куприн, как и Бунин, в художественных образах утверждал философию естественного человека, то есть Божьего, прекрасного в своей первозданности, в своих непосредственных чувствах.

В купринской прозе эмигрантского периода прозвучали и философские темы предопределенности судьбы, равновесия позитивного и негативного в человеческой жизни, невозвратности прошлого, утекания земной жизни, любви… В 1923 году он создал притчу «Судьба» — предание не только о богатом, но и мудром купце, который разумно воспринимал свое везение и потому, предвидя и полосу неудач, отдал половину своего богатства сыну — так, «унося с собой свою неотвратимую судьбу», герой освобождал от нее, от неизбежных бедствий своих родных. В 1925 году Куприн написал лукавую и веселую сказку «Синяя звезда» — об относительности категории красоты: то, что считается идеалом красоты в цивилизованной Европе, признано уродством у мирного пастушеского народа Эрнотерры — легендарной страны, отделенной от всего мира скалами, пропастями и лесами, и потому добросердечная принцесса Эрна, дурнушка по понятиям Эрнотерры, признана красавицей во Франции — на родине ее супруга, французского принца.

В 1929 году Куприн публикует повесть «Колесо времени», в которой выразил свою философию любви. В эмиграции И. С. Шмелев создал роман «Пути небесные», в котором описал греховную, неузаконенную любовь как духовную муку героини, как ее вечное раскаяние. В эмиграции же Бунин написал роман «Жизнь Арсеньева». Его герой — по натуре «бродник», то есть человек,