и египетские надписи, начертанные на папирусе и на камнях, понимал в музыке, стихосложении и архитектуре и был усердным посетителем многочисленных философских школ»; однако под конец жизни он удалился в монастырь и разработал монашеский устав. Касьяна, блюстителя Божьего закона, Бог Саваоф наградил именинами раз в четыре года — чтобы земные заботы не отяготили его, Николая Угодника — именинами два раза в год: «И пусть чтут тебя все слабые, голодные, вшивые и больные, все погибающие и преступные, христиане и язычники, и все грешники поневоле и по неразумению». Вера для писателя — соблюдение Божьего устава, Его строгого закона, в которых милость Бога к человеку.

К образу Николая Угодника Куприн обратился и в 1918 году, написав притчу «Пегие лошади» — о том, как любимый святитель и ходатай Руси, «грешной, доброй, немудреной», побелил восставшего на православие злого хулителя святоотеческих книг и святых тайн — Ария Великанища.

Война, реальное воплощение Ария Великанища, вызвала у Куприна, поручика в запасе, патриотические чувства. Он пишет одноактный водевиль «Лейтенант фон Плашке», сонет «Рок», в которых прославляет подвиг смиренного и готового лечь «под нож» народа. В его гатчинском доме устраивается госпиталь: в столовой — десять коек, в соседней комнате — перевязочная. В 1914 году Куприн мобилизовался по собственному желанию и был отправлен в Финляндию. Его служба продлилась пять месяцев, и за все это время он написал всего один рассказ «Драгунская молитва». В Гельсингфорсе он временно командовал ротой, обучал солдат.

* * *

Февраль Куприн принял так же, как в основном и вся творческая интеллигенция. Причем именно в это взбаламученное время он отстаивал честь интеллигенции, оказавшейся в двусмысленном положении. Выдумали, возмущался писатель, партию И.И.И.И., то есть Иван Иваныч Испуганный Интеллигент, зубоскалят над ней, тогда как интеллигент верил в грядущую свободу во времена самодержавные. Пытаясь найти себе место в новой России, он редактирует эсеровскую газету «Свободная Россия». В ту пору многим писателям были близки эсеровские идеи; участвовали в эсеровских альманахах и газетах А. Белый, А. Блок, А. Ремизов, С. Есенин, Н. Клюев, Е. Замятин…

К октябрьскому перевороту Куприн отнесся крайне отрицательно. В июне 1918 года он безрассудно, поддавшись чувству, выступил в газете «Молва» со статьей в защиту великого князя Михаила. Ему импонировали непритязательность князя, его романтическая любовь, его морганатическая супруга… Следственной комиссией при революционном трибунале статья Куприна была признана публичным восхвалением личности Михаила Александровича и подготовкой почвы для восстановления в России монархии. В ночь на 1 июля во время игры в преферанс со знакомыми гатчинцами писателя арестовали. Он был доставлен в Гатчинский совдеп, затем переправлен в Петроград, в помещение ревтрибунала, а далее его решено было перевести в выборгскую тюрьму «Кресты». На запрос жены комендант бросил в телефонную трубку: «Расстрелян к чертовой матери». Арест продлился три дня.

Куприн воспринимал революционные потрясения не как политик. Он прежде всего был творческой личностью, негативно реагировавшей на любое насилие и кровопролитие.

В ту историческую пору Куприн как бы плыл «по воле волн», и следующая волна событий забросила его в белый стан. В мае 1919 года в связи с наступлением белых в Гатчине было объявлено осадное положение. Веря в фатум, писатель тогда отвергал саму мысль об эмиграции. В октябре армия Юденича перешла в наступление. Под грохот пушек Красной армии, в ясный день, не ощущая в сердце страха, Куприн… собирал морковку с грядок. Свою гатчинскую жизнь при большевиках и после их ухода из Гатчины он опишет в 1927 году, то есть уже в эмиграции, в автобиографической, документальной прозе «Купол св. Исаакия Далматского».

В город вошел Юденич, и офицер запаса Куприн по просьбе генерала П. Н. Краснова и начальника штаба Северо-Западной армии П. В. Глазенапа принялся редактировать прифронтовую газету «Приневский край». Когда началось наступление красных, Куприн был в районе Ямбурга и Нарвы. Жена и дочь бросились на его поиски, и семья, поначалу оказавшись в Нарве, переехала в Ревель. Затем Куприны, выхлопотав визу, отбыли в Финляндию.

Ностальгические настроения появились у Куприна уже в Хельсинки. Он скучал по своему гатчинскому огороду, по картошке с подсолнечным маслом, капустной хряпе с солью… В письме к И. Е. Репину писатель назвал свою ностальгию «голодом по родине». Репину же он жаловался: с финнами — тоска, они — как с другой планеты, морлоки; ему не хватает двух-трех минут разговора с половым Любимовского уезда, с зарайским извозчиком, тульским банщиком, владимирским плотником, мещерским каменщиком; впрочем, тоска — и он это понимал — отныне станет его спутницей. Он изнемогал без чистого, исконного русского языка, считая, что социалисты и интеллигенты не говорят на настоящем русском языке.

Однако пути назад не было, перед ним — три дороги: Париж, Берлин, Прага. Он выбрал Париж. Куприны приехали туда 4 июля 1920 года. В эмиграции писатель прожил 17 лет.

* * *

Париж стал приютом для многих русских писателей-изгнанников. Русский Париж — понятие не только географическое, но и духовное. 1 ноября 1920 года Бунин писал Куприну из Висбадена:

«Милые, ненаглядные Куприны. Мы здесь замучились от холода и черной работы и, несмотря на то, что квартира у нас будет 15–20 ноября, едем в Париж, в номер пока.

Так что, Ваше благородие, до скорого, надеемся, свидания.

Ваши Бунины».

Куприны поселились в квартале Пасси на улице Жака Оффенбаха, Бунины — по соседству. Эмигрантская общность становилась средой обитания для любого русского беженца. Куприн сблизился в эти годы с Мережковскими, А. Толстым, Алдановым, Тэффи, Буниным… Друг в друге они узнавали Россию. Потому друживший с Куприным К. Бальмонт и написал такие строки:

Здесь в чужбинных днях, в Париже,

Затомлюсь, что я один,

И Россию чуять ближе

Мне всегда дает Куприн.

Перебравшись в Париж, писатель публикуется в газетах «Общее дело», «Последние новости», «Сегодня», позже — в «Русской газете», «Русском времени», «Возрождении».

И тем не менее Куприн держится в эмигрантском обществе несколько обособленно. Своей первой жене, стороннице его возвращения в Россию, он писал в 1923 году о том, что жить в эмиграции все равно что пребывать в тесной комнате, где разбита дюжина тухлых яиц. Писателя угнетали интриги, скука, подозрительность эмигрантского окружения. Он тосковал по России. Даже дача в Севр-Виль д'Авре не могла вывести его из ностальгического состояния — все-таки это была не Гатчина… Даже сирень там пахла керосином! Баронесса Л. С. Врангель вспоминала о том, как в эмиграции Куприн терял свою прежнюю веселость. Благодарный обожатель жизни, как сам себя назвал Куприн в письме к баронессе, теперь