class="p1">Это было первое, что он сделал за месяц. И первое, чего у них не умел никто, кроме него.

Он вытер руки о полу и больше в ту ночь не сказал ничего.

Второй узел стоял в шести верстах, у переезда.

Он был не в хате, а в блиндаже. Людей при нём девять.

Туда не пошли вовсе.

Воронин отменил второй пункт на месте. За четыре минуты. И это было самое трудное решение за ночь.

Он считал так.

Девять в блиндаже. Пятнадцать снаружи. Взять можно. Взять недорого.

Дальше начиналось то, что не считается.

Всякая стрельба в тылу за сутки до срока стоит не узла. Она стоит всего остального. Тыл проснётся. Дороги перекроют. Бумагу класть станет некуда.

А бумага была одна, и второй такой не привезут.

Он взял вместо узла то, что было дешевле и хуже.

Провод от переезда шёл к тому же стыку. Савчук поставил на нём заряд с часовым замедлителем. В поле, за две версты от блиндажа, в промоине, где не ходят.

Заряд ставил Савчук. Гридин держал.

Щепоть у него не собралась ни к ноябрю, ни к чему бы то ни было. Мелкой работы он не делал с августа.

Оба это знали. Оба про это молчали.

Он держал провод и мешок и стоял так двадцать минут не шевелясь. Когда Савчук кончил, разогнулся с трудом.

Бумагу положили в первом узле, в третьем часу.

Не на стол и не в папку.

Кондратьев сунул её между двух других, во вторую сверху стопку входящих. Помятой. С загнутым углом. Как ложится бумага, которую уже читали.

Это была вся операция. Ради этого шли шестьдесят вёрст.

Отходили не тем путём, каким пришли. Легли до света в старой скирде, за версту от дороги.

В семь тридцать началось.

Сперва это было не звуком.

Земля пошла мелкой дрожью. Ровной. Без перерывов. Дрожь не кончалась.

Звук пришёл через полминуты.

Он не был похож ни на что из слышанного за войну, включая август.

В августе били по городу с неба. Врозь. Волнами. Между волнами было тихо.

Здесь не было волн. И тихо не было.

Здесь стояло сплошное, на одной ноте. Как будто за краем поля работала огромная и очень ровная машина.

Солома в скирде осыпалась им на спины и не переставала.

Гридин приподнялся и сел.

— Наши, — сказал он.

Больше никто ничего не сказал.

Следующие полтора часа они лежали и слушали.

Воронин достал часы и записал время начала. Записывать время начала было его ремеслом восемнадцатый месяц восьмой месяц, и делать больше было нечего.

Он лежал в чужой соломе, в тылу у противника, в шестидесяти верстах от своих.

Он слушал перелом со стороны тех, кого ломали.

Тумана в поле стояло столько, что скирду за скирдой было не различить.

Самолётов не было. Ни одного. Ни с той стороны, ни с этой.

Это он отметил отдельно. Туман снимал с неба обоих. А без неба всё сводилось к тому, кто что видит с земли и на сколько шагов.

В восемь пятьдесят звук переменился.

Сплошное кончилось. Пошло редкое, дальнее, рваное.

Значит, огонь перенесли. Значит, пошли те, кто пойдёт.

Румын в углу скирды начал молиться. Тихо, одними губами.

Никто его не тронул.

Часть лежала до темноты.

Уйти было нельзя. Днём по этому полю ходить стало нельзя вдвойне: с полудня по дорогам началось движение, и шло оно в обе стороны сразу и без всякого порядка.

* * *

Первым по дороге прошло то, что уходит первым.

Не боевые части. Обозы, кухни, санитарные повозки, тыловая рота с лопатами.

Шли на юго-запад. Шли быстро. Шли не строем.

Потом полдня было пусто.

Потом пошли встречные.

Кто-то гнал колонну на северо-восток — туда, откуда все уходили. Гнал толково: два грузовика впереди, пехота следом, отставших подбирали.

К вечеру девятнадцатого счёт у Воронина стоял такой. На юго-запад — восемнадцать единиц. На северо-восток — четыре.

К утру двадцатого — сорок одна и четыре.

Он передал два числа Лыкову. Лыков отбил их Деду. Дед принял и передал дальше.

Всё это заняло девяносто секунд. Других сведений часть в тот день не подавала.

Два числа стоили больше всего, что она добыла за осень.

Двадцатого утром они увидели, как сработала бумага.

Колонна тылов вышла из-за бугра. Длиной вёрст в шесть.

На развилке она взяла не влево, к переправе. Она взяла вправо.

Вправо шёл просёлок. В низину, к трём хуторам и старой гати. По нему не пройдёт ни один грузовик, если земля отпустит.

Земля в тот день не отпустила. Мороз держал.

И это было для них хуже всего.

По мёрзлому они дошли до низины к полудню. У низины был один выход. Выход лежал на северо-восток.

— Приняли, — сказал Кондратьев.

Воронин смотрел на дорогу и считал.

Он не чувствовал при этом ничего. Отсутствие чувства он заметил сам и отложил разбираться с ним на потом.

Часть свою работу сделала. Дорогу выбрали не они. Бумагу писали не они.

Они её положили.

К полудню двадцатого стало ясно, что тыл уже не тыл.

Порядок кончился не разом. Он кончился, как всякая считанная вещь.

Сперва перестали идти по расписанию. Потом перестали ходить парами. Потом на дороге появились первые без оружия.

К двум часам мимо скирды прошли восемнадцать человек в одну сторону, без старшего и без оружия, и ни один из них не посмотрел в поле.

Румын брали толпами, и брали их не они: восточнее шли свои.

Часть за эти сутки не сделала ни одного выстрела и взяла одного человека. Человек этот был не румын.

Взяли его случайно, у брошенной полуторки на обочине, куда полезли за бензином.

Немец. Пожилой, в очках, чином не выше фельдфебеля. Полевая жандармерия.

Он сидел в кабине и ждал, когда за ним вернутся. Не сопротивлялся. Первое, что сделал, — показал руками, что в планшете бумаги и чтобы не били.

Бумаги посмотрели тут же, у машины.

Ничего ценного: путевые листы, две ведомости, список фамилий с отметками, инструкция по обращению с задержанными.

Кондратьев отложил ведомости и хотел закрыть планшет.

Воронин остановил его на предпоследнем листе.

Лист был циркулярный. Размноженный на стеклографе, третий или четвёртый оттиск, бледный. Сверху — учётный номер и дата регистрации. Ниже — шесть строк.

По-немецки он читал медленно. Этот текст он прочёл с одного раза.

При обнаружении лиц, подпадающих под описание по приложению такому-то, огня не открывать. Задержание производить живыми. При невозможности задержания