словно он шептал какую-то молитву или прощание. Стоявшие позади судьи замерли в почтительном молчании. Даже Верховный жрец, всё ещё сжимавший свой посох, склонил голову, а архимаг Тереза, чьё лицо обычно выражало лишь холодное превосходство, нахмурилась и отвела взгляд.

Наконец старый король открыл глаза и глубоко, всей грудью, вздохнул. Его плечи, облачённые в парадный дублет из тёмно-синего бархата с вышитыми серебряными звёздами, поднялись и опустились.

— Мы удалимся для голосования, — сказал он уже громче, и его голос вновь обрёл ту властность, что заставляла умолкать целые залы. — Прошу, подожди нас здесь. И знай, мальчик: что бы ни решили судьи, сегодня ты не посрамил памяти своего учителя. Твой клинок — достойное продолжение его наследия.

— Да, Ваше Величество, — ответил я и поклонился — низко, как кланяются не просто королю, а человеку, только что оказавшему тебе честь.

Когда я выпрямился, Эдмунд II уже развернулся. Его свита (судьи, советники, секретарь с восковыми табличками) двинулась следом. Я видел, как Верховный жрец, ковыляя, поравнялся с королём и что-то тихо заговорил ему на ухо, энергично жестикулируя. Тереза Ясный Поток шла чуть поодаль, прямая как копьё, и на её лице застыло выражение глубокой задумчивости. Фанат дварфов и лучников перебрасывались короткими, отрывистыми фразами. Остальные судьи (я насчитал ещё пятерых, включая пожилого мага в лиловой мантии с астрологическими символами и двух дворян в богатых, но неброских костюмах) замыкали процессию.

Глава 26

Зрители

Они скрылись за живой изгородью из высоких, в два человеческих роста, кустов розмарина и лаванды, что отделяла судейскую зону от остального яблоневого сада. За изгородью стоял небольшой павильон: деревянный, увитый плющом, с круглым столом внутри и мягкими креслами. Именно там, вдали от посторонних ушей, сейчас решалась судьба тринадцати участников зачарованной категории. И моя в том числе.

Я осторожно, почти благоговейно, положил меч обратно на стойку. Выдохнул и на мгновение прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла. Затем, усилием воли взяв себя в руки, я повернулся к своему демонстрационному столу. «Клинок Агнбера Мк. II» лежал на плоской дубовой стойке. После явления феникса лезвие казалось просто стальным холодным и неподвижным, но я знал, что внутри всё ещё тлеет искра.

Рядом со мной стояли мои подмастерья: Гракх и Ург Варг. Ящер, почувствовав моё напряжение, тихо зарычал, и его хвост легонько ударил о мостовую. Ург Варг, сделал шаг обратно на свое место ближе ко мне и все также молчаливо стоял за моей спиной, словно охранник.

— Всё будет хорошо, — прошептал я не столько им, сколько себе.

И в этот момент, словно по сигналу, зрители начали подходить ближе. До того они держались на почтительном расстоянии, но теперь, когда судьи удалились, а бывший король дал понять, что представление окончено, знать и гости фестиваля потянулись к столам участников, чтобы рассмотреть артефакты поближе. Конечно, до столов простолюдины не допускались, лишь зрители с почетных трибун. Многие из них были богато одеты (шёлк, бархат, кружева), и от них пахло дорогими маслами и вином. Другие, что попроще (учувствовавшие в обоих категориях ремесленники, купцы, офицеры городской стражи) держались скромнее, но в их глазах горел не меньший интерес.

Первым ко мне подошёл Василий Федорович. Он буквально пробился сквозь толпу, растолкав какого-то тщедушного дворянина в лиловом камзоле, и, не говоря ни слова, хлопнул меня по спине своей огромной ладонью. Удар был такой силы, что я едва не впечатался грудью в собственный стол.

— Ну, Яр! — прогудел он, и его голос перекрыл гомон толпы. — Видал я всякое, но, чтобы сам король вызывал феникса из меча… — он помотал головой, и его длинная седая борода мотнулась из стороны в сторону. — Григорий бы тобой гордился, парень. Пускай я и плохо его знал, но честное слово, гордился бы.

— Спасибо, дядя Василий, — ответил я, чувствуя, как тепло разливается в груди от его слов. — Я старался.

— Старался? — он фыркнул. — Да ты не старался, ты сотворил чудо! И не скромничай мне тут. Я почти сорок лет в торговом деле и знаю, о чём говорю.

Он ещё раз хлопнул меня по плечу (на этот раз чуть слабее) и отошёл в сторону, уступая место другим. А к моему столу уже спешил Альвиан Стеллар. Низкий, худощавый, с копной пепельно-серых волос, зачёсанных назад и схваченных на затылке серебряной заколкой в виде полумесяца, а также маленькими очками на носу, он двигался с той особой грацией, что выдавала в нём благородную кровь. Его одежда (на сей раз длинный, до колен, камзол цвета грозового неба с вышитыми по вороту и манжетам крошечными жемчужинами) была сшита с безупречным вкусом. На поясе висел узкий маленький скипетр, а на левой руке поблёскивал перстень с крупным камнем.

— Яр Громов, — произнёс он, и его голос, мелодичный и чуть насмешливый, прозвучал как приветствие старого друга. — Должен признать, ты умеешь удивлять. Когда я впервые увидел твой клинок, я подумал: «Неплохо, очень неплохо. Для ученика или начинающего». Но то, что случилось позже… — он покачал головой и улыбнулся уголками губ. — Пожалуй, я пересмотрю своё мнение.

— Благодарю, мастер Стеллар, — ответил я, стараясь говорить ровно. Альвиан был известным в Аргонисе артефактором, специализировавшимся на магических украшениях и предметах роскоши. Его похвала дорогого стоила.

— Не благодари, — он махнул рукой, и рукав его камзола взметнулся, открыв подкладку из тёмно-алого шёлка. — Просто продолжай в том же духе. И, если надумаете заниматься торговлей не только своих временных артефактов или захочешь обсудить сотрудничество… — он многозначительно замолчал и, не прощаясь, отошёл к другому столу, где демонстрировались доспехи.

Следом за ним к моему столу, проталкиваясь сквозь толпу с той бесцеремонной прямотой, что была свойственна только кузнецам, подошли Иван Молот и его ученик Тимка. Иван был всё в том же кожаном фартуке поверх голого торса, покрытого старыми ожогами, и его мускулистые руки, перепачканные сажей, контрастировали с изысканными нарядами окружающих. Тимка, худой и долговязый парень лет шестнадцати с вечно потными, прилипшими ко лбу волосами, держался за спиной мастера и смотрел на меня с откровенным восхищением.

— Ну, парень, — хрипло произнёс Иван, скрестив руки на груди. — Я тут стоял, смотрел и думал: а ведь я когда-то отказал тебе в ученичестве. Помнишь?

— Помню, — кивнул я.

— И знаешь,