Он взял «Клинок Агнбера» в руки, и в тот же миг лезвие отозвалось.

Сначала по стали пробежала лёгкая рябь, как по воде от брошенного камня. Затем руны, выгравированные вдоль дола, вспыхнули: правда не ярко, но отчётливо, словно пробуждаясь ото сна. А потом по всему клинку разлилось красное пламя. Оно было густым, почти осязаемым, и текло, как жидкий рубин, окутывая лезвие от основания до самого острия. Экс-король также не произносил ни слова, как и я.

По толпе пронёсся вздох изумления. Кто-то вскрикнул, кто-то отшатнулся, но экс-правитель стоял неподвижно, держа меч перед собой, и на его лице не было ни страха, ни удивления — только сосредоточенное внимание.

Пламя вдруг начало сгущаться на кончике клинка. Оно собиралось, уплотнялось, приобретая форму — и вот уже на острие висел, медленно вращаясь, горящий пузырь. Нет, это было нечто иное. Сфера становилась всё более вытянутой, и внутри неё угадывались очертания…

— Это яйцо, — прошептал кто-то в толпе.

И действительно: на конце меча, объятый алым сиянием, висел пульсирующий, живой сгусток пламени, формой напоминающий яйцо. Оно светилось изнутри, и в этом свете можно было различить крошечный силуэт.

А затем скорлупа треснула.

Беззвучно, без единого звука, она раскололась надвое, и из неё выпорхнуло существо. Оно было соткано из чистого огня: каждая пылающая ворсинка на его крыльях, каждый язычок пламени, заменяющий перья, сияли переливами алого, золотого и оранжевого. Длинный хвост, заканчивающийся тремя пылающими каплями, рассыпал искры, а на голове трепетал маленький, но гордый хохолок. Это был феникс — маленький, размером с голубя, но несомненно настоящий высший элементаль огня.

Птица расправила крылья, сделала плавный круг над головой Эдмунда II, оставляя в воздухе тающий след из золотистых искр, и с лёгкостью существа сотканного из чистого пламени опустилась на плечо старого короля. Ткань его мантии даже не задымилась.

— Действительно, — произнёс Эдмунд II, и его голос прозвучал негромко, но в мёртвой тишине его услышал каждый. — Совсем не жарко. Но тепло чувствуется. Очень приятное, живое тепло.

Он поднял свободную руку и осторожно, почти нежно, провёл пальцами по огненному крылу. Феникс склонил голову набок и, казалось, потёрся клювом о щёку короля. По лицу старика пробежала тень улыбки: не той холодной, которую он носил весь вечер, а настоящей, почти мальчишеской.

Судьи застыли в изумлении. Верховный жрец, не веря своим глазам, схватился за посох так, что костяшки пальцев побелели. Тереза Ясный Поток приоткрыла рот, и на её лице впервые отразилось нечто, похожее на растерянность. Коренастый мужик тихо выругался сквозь зубы, а дворянин-лучник просто замер, забыв опустить руку.

Король, всё ещё улыбаясь, чуть повернул голову к фениксу, и птица, словно поняв его без слов, вспорхнула. Она сделала ещё один круг, на этот раз шире, задев крылом ветви ближайшей яблони и с них, зашипев, упали несколько капель огненного дождя из горящих листьев, доказывая, что огонь был настоящий, а затем плавно спланировала обратно к мечу. Коснувшись лезвия, феникс растаял, растворился в стали, и пламя на клинке мягко угасло, оставив лишь лёгкое, едва заметное свечение рун.

Эдмунд II ещё мгновение смотрел на меч, затем перевёл взгляд на судей.

— Да, это хороший меч, — сказал он просто. — Пусть он и выглядит недостаточно изящно. Но разве изящество — главное в оружии? Разве не важнее то, что он чувствует своего владельца? Что он отвечает ему? Что он… живой?

Он обвёл судей долгим, спокойным взглядом, и каждый из них, что сомневался, даже Тереза, отвели глаза.

— Не это ли, господа, мы ищем в истинном артефакте? Не блеск, не тонкость работы, а душу?

Он замолчал, давая своим словам укорениться в тишине. Затем, не торопясь, развернул меч рукоятью ко мне и протянул его обратно.

— Отличная работа, мальчик, — произнёс он, и его голос вдруг стал теплее, почти по-отечески. — Я помню тебя. Ты ведь ученик Григория, верно? Того самого Григория Железнова, владельца «Алой Подковы»?

Я принял меч обеими руками, чувствуя, как сердце сжимается от этих слов. Сталь ещё хранила остаточное тепло, и рукоять легла в ладонь как родная. Я поднял глаза на короля и, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответил:

— Да, Ваше Величество. Григорий Железнов был моим учителем. И бывшим владельцем «Алой Подковы». Но… — я на мгновение запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле, словно куски непрожаренной глины. Взгляд старого короля, всё ещё тёплый после явления феникса, ждал продолжения. Я заставил себя выпрямиться и встретить его глаза прямо. — Ровно год назад он умер.

Эти слова упали в тишину, как камень в глубокий колодец. Сначала — ничего, лишь отзвук собственного голоса в ушах. А потом я увидел, как изменилось лицо Эдмунда II. Улыбка, ещё мгновение назад игравшая в уголках его губ, погасла, будто кто-то задул свечу. Морщины на лбу стали глубже, резче, а ясные голубые глаза на мгновение затуманились и не старческой поволокой, а чем-то иным. Печалью? Воспоминаниями? Я не мог сказать точно.

— Вот как… — выдохнул старый король, и его голос прозвучал глухо, словно из-за закрытой двери.

Он не отвёл взгляда, но его правая рука вдруг пришла в движение. Пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями (старинное серебро, крупные сапфиры, резные камеи) сомкнулись на рукояти церемониального меча, висевшего у него на поясе. Я видел этот клинок и раньше: «Пламя Королей» — творение моего покойного учителя, Григория Железнова, что я помогал ему сделать.

Эдмунд II сжал навершие так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он не извлёк клинок, но этого жеста было достаточно, чтобы я понял: он думает о мастере, создавшем это оружие или быть может о своем покойном питомце. Ведь наведшие этого меча была выполнена в виде головы энфилда с рубинами-глазами

— Это очень печально, — произнёс он наконец, и в его голосе больше не было ни королевской отстранённости, ни вежливого равнодушия. Только простая, человеческая грусть. — Прими мои искренние соболезнования, Яр Громов. Григорий был… особенным мастером. Пускай и без малейшего магического таланта, но он каждый год радовал и впечатлял нас своими работами в «сухой» категории. Таких, как он, больше не делают.

Я лишь молча склонил голову. Горло сжало спазмом, и я боялся, что, если заговорю, голос сорвётся.

Эдмунд II прикрыл глаза и не на секунду, а на долгих пять или шесть ударов сердца. Его веки, тонкие, пергаментные, подрагивали, а губы беззвучно шевелились,