– Ты не виноват, у тебя не было выбора.

– Ты не представляешь, как я устал быть марионеткой, – он тяжело вздохнул, разгладил невидимые складки на бёдрах. Белый циферблат «Одемар Пике» – минималистичный, едва ли не скромный дизайн, чёрный ремешок, под цвет всеобщего траура – поймал солнечный блик. Непогода отступила, даже солнце вышло проводить младшего Воскресенского в последний путь.

– Я верю, когда-нибудь это изменится. Я всегда поддержу любое твоё решение.

Саша положил ладонь ей на поясницу, протянул к себе, прижался щекой к её тёплому, мягкому животу. А после резко встал, одёрнул пиджак, снял с ключицы брелок от «Ягуара».

– Пора. Не хочу опаздывать.

Эмилия кивнула и молча скользнула следом за ним в фойе.

Глава 51

Ваганьковское кладбище было настолько большим, что впору было заблудиться. Эмилия никогда не была здесь – её родители были похоронены на Митинском кладбище, гораздо меньшим по площади, но и там она постоянно плутала, пока вовсе не бросила попытки навещать молчаливые могильные плиты, бывшие когда-то её семьёй. Она шла возле Александра, крепко держа его под локоть, своим прикосновением напоминая ему, что она рядом.

Туфли слишком громко цокали – на кладбищах всегда была плотная, стоячая, как болото, тишина, и даже шумное дыхание сравнимо было со свистом ветра. Поразительно, но игравшие с сухими листьями порывы остались за воротами кладбища – даже ветер боялся беспокоить усопших. Александр плотно замолчал ещё в машине, и здесь не проронил ни слова – они тихо шли по главной аллее, и Эмилия от скуки рассматривала старые надгробия и памятники, многим из которых было больше двухсот лет.

Чем ближе они подходили к месту похорон, тем чаще мелькали вдоль дорожек чёрные спины охраны – Эмилия узнавала их по воткнутой в ухо гарнитуре и взгляду, цепкому, но в то же время отсутствующему.

Широкая аллея вывела их к часовне, где проходила церемония прощания – там этих чёрных спин было гораздо больше. Приглашённые медленно плелись в сторону распахнутых дверей часовни и исчезали внутри, в дрожащем мерцании свечей, в тяжёлом запахе ладана и пионов. Белые, с переливами в бедно-розовый, цветы, казалось, были повсюду: на деревянных скамьях, у алтаря, у чёрных, как уголь, гробов с золотой вязью на крышке. Эмилия боялась подходить к покойным, но не смела отпускать Александра от себя ни на шаг. Она спряталась за его спину и старательно отводила взгляд, рассматривая бархатистые лепестки кудрявых роз, из которых был составлен её прощальный букет. Она глубоко дышала, стараясь не впасть в панику. Похороны и кладбища вызывали у неё живые воспоминания о родителях.

Никто не готовил речь, потому что никто не смог бы её внятно произнести – Демид, средний брат Александра, беззвучно плакал, закусывая губы, Искандер Борисович и Галина сидели в первом ряду с каменными лицами, плакали только двое – пожилые мужчина и женщина, наверное, родители Лили – и дети.

Боже зачем было брать сюда детей?! Сколько им лет? Четыре, шесть, не больше. Эмилия замечала, как они вжимают головы в плечики, стоит Искандеру Борисовичу лишь поднять на них взгляд.

Когда Александр подошёл к ним, чтобы обнять, они вяло позволили это ему, их лица были испуганными и смущёнными. Сашу они тоже побаивались. Дети, как доверчивые котята, льнули к рукам бабушки и дяди Демида. И Лёне Багирову они доверяли больше, чем родному деду. Расстановку сил и приоритетов в семье Эмилия с лёгкостью считала с маленьких детей – самых честных существ в этом мире. Самых пострадавших…

Ей было дурно от густого, дымного запаха смерти, у неё чертовски разболелась голова, и только тёплая рука Саши в её руке удерживала Эмилию от побега на воздух. Здесь была его семья и самые близкие их друзья, не больше трёх десятков человек, и многие из них с интересом – а кто и с осуждением, словно Александр Воскресенский должен был навсегда теперь остаться вдовцом! – поглядывал в её сторону. Но Эмилию это больше не трогало. Она нужна ему, он нужен ей, а злые языки пусть давятся собственным ядом.

После отпевания, процессия двинулась вглубь кладбища. Семейный склеп с причудливо выписанной по камни буквой В притаился среди раскидистых ивовых деревьев. Внутрь вошли лишь работники службы захоронения и кровные родственники. И Эмилия – Александр не оставил её за дверьми. У него не было ни капли сомнения в том, что её присутствие уместно здесь. Зато были у Искандера – он, сидя в кресле-коляске, смотрел на неё так, будто хотел испепелить. Он действительно внушал страх, теперь Эмилия прекрасно Сашу понимала.

Эмилию ужаснуло то, что в семейном склепе были подготовлены места для всех, даже для живых – ниша на втором ярусе была прикрыта мраморной плиткой, где витиеватой резьбой по камню было выведено «Александр Воскресенский» с пустыми нишами для дат. Распахнув глаза, она вопросительно взглянула на Сашу, но он даже не понял её. Для него это не было чем-то удивительным.

Эмилию поразило то, как обесценивалась его наиценнейшая жизнь, ярость так захлестнула её, что, шепнув Саше «прости, мне душно» она вышла из склепа. На воздухе её накрыло – Эмилия расплакалась, прижимая ко рту скомканный кружевной платочек. Она плакала так горько, что не сразу заметила, что не одна здесь – Галина Воскресенская вышла из склепа минутой ранее. Высокая, статная, стройная – возраст не портил её, он придавал ей величия. Галина Николаевна не плакала, она была преисполнена достоинства, как настоящая мать семейства.

– Эмилия.

Она первая дала знать, что заметила её, и, Эмилия, смутившись своей непочтительности, низко опустила голову – Галине Николаевне хотелось поклониться. За всё то, что её заставили пережить. За то, какой сильной она при этом оставалась. За то, что она родила её любимого мужчину.

– Галина Николаевна. Соболезную вашей утрате.

– Утраты наш удел.

Галина не взглянула на неё. Её взгляд, преисполненный вековой тоски и мудрости, устремился куда-то вдаль. Эмилия не могла оторвать от неё взгляд – Галина Воскресенская была похожа на статую. Такая же бледная, неживая, но до безумия красивая.

Церемония закончилась. У подножия могил положили последний букет. Гости отправились на обед, Саша – на деловую встречу, Эмилия – домой, приходить в себя.

Она вспомнила знаменитую фотографию министра нацистской пропаганды Йозефа Геббельса – его запечатлели в тот момент, когда он узнал, что фотограф – еврей. На прощание Искандер Борисович Воскресенский посмотрел