Эллой.

Я откидываюсь на спинку стула, проводя пальцами вверх-вниз по линии подбородка.

Какого хрена я с ней делаю?

Если бы мы оба были чистыми листами — хотя это не так — это было бы очевидно. Она чуть не убила меня, разрушила мою империю, и я держу ее ноги на гребаном огне, чтобы она помогла мне исправить это, иначе она не получит своих денег.

Но есть миллион способов добиться этого, которые не включают в себя раздеваний.

Или шлепаний.

Или дегустаций на вкус ее сладкой маленькой киски.

Я стону, когда мой член набухает.

Но самое безумное во всем этом то, что, похоже, в тот момент, когда Элла показала мне, каким яростным соперником и достойным противником она может быть, мой интерес к ней превратился из того, что было раньше, в то, чем он является сейчас.

Желание. Страсть. Непреодолимая потребность в том, чтобы она прогибалась и склонялась передо мной во всех мыслимых смыслах.

Есть много людей, которых я хотел бы видеть преклоняющими передо мной колени в знак верности. Элла — единственная, кого я хочу видеть стоящей передо мной на коленях по другой причине.

Запищал интерком на моем столе.

— Мистер Рэнсом? — звонит Чарльз, мой личный помощник.

— В чем дело, — хмыкаю я.

— У вас посетитель.

— Не сейчас.

Я слышу резкий женский голос на заднем плане.

— Это госпожа Лоран. Она говорит, что это срочно.

Я вздыхаю. Это Наоми, если Кора не вернулась волшебным образом из своего вечного путешествия по Нью-Йорку, финансируемого из трастового фонда и под действием кокаина.

— Прекрасно, — бормочу я. — Впусти ее.

Я встаю, поворачиваюсь, чтобы подойти к барной стойке, когда дверь моего кабинета с грохотом распахивается.

— Какого черта ты делаешь, Ноэль?

Я наполовину оборачиваюсь и улыбаюсь Наоми.

У нас сложные отношения, и это еще мягко сказано. Отчасти это обычная язвительность, с которой дети относятся к своим приемным родителям. Хотя я никогда не давал ей повода по-настоящему ненавидеть меня или что-то в этом роде. Я дал ей свободу действий, когда женился на Матильде. Я никогда не пытался быть отцом, которого они потеряли.

Очевидно, это не имеет значения. Ярость не утихает. Не помогает и то, что она полностью винит меня в смерти своей матери, хотя это случилось уже после того, как Матильда была с Оливером.

Я вздыхаю, глядя на нее из другого конца комнаты.

Наоми вспыльчивая. Но, из двух моих падчериц, мы с ней, по крайней мере, можем поговорить. Наоми, может, и злобная стерва. Но, по крайней мере, она не такая, как ее токсичная, гнилая и жестокая сестра Кора.

— Выпьешь?

Она прищуривается, глядя на меня.

— Ладно.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь, чтобы плеснуть ей водки со льдом, а себе — бурбона. Когда я поворачиваюсь, она уже сидит на одном из диванов у окна. Я передаю ей водку и сажусь напротив нее на маленький журнальный столик.

— Чем я обязан...

— Отвечай на вопрос, Ноэль.

— Элла, — хриплю я.

— Да, Элла, — огрызается она в ответ.

— Чтобы внести ясность, та самая Элла, которая когда-то была почти твоей сводной сестрой, которая потом работала в твоем доме, маскируясь под Синди Грей из гребаного комикса, и все это время ты ни разу не заметила? Та самая Элла?

Она бросает на меня ядовитый взгляд.

— Ты закончил?

— На данный момент.

Она качает головой.

— Я имею в виду, какого хрена, Ноэль? Ты что, запал на женщин Эшфорд?

Я сужаю глаза.

— Хватит. Ты была достаточно взрослой даже тогда, чтобы понять, что это за соглашение. Ее мужем был мой лучший друг, Наоми.

— И ты женился на его гребаной вдове? А теперь ты трахаешь его дочь?!

Я зарычал, сузив глаза.

Она многого не знает. Например, почему после смерти Томаса я вошел в дом как враг. Особенности моего соглашения с Кассандрой.

И почему я был так холоден, и даже жесток по отношению к Элле.

Но нет никакой причины знакомить Наоми с этими призраками прошлого. Этот разговор с ней будет таким же приятным, как и наши нынешние отношения. И это прекрасно.

— Следи за своими словами. И я не буду спать с Эллой.

Ну, пока нет. Технически.

Она смотрит на меня.

— Что? — Я хмыкаю, потягивая свой напиток.

— Нужно ли мне проконсультироваться с моими адвокатами?

Рычание вырывается из моей груди, гнев вспыхивает на моем лице, прежде чем я успокаиваюсь.

С юридической точки зрения, трастовый фонд, созданный для Наоми ее дерьмовым отцом Полом перед тем, как он ушел из их жизни, перешел под мое управление после смерти Матильды. И он останется под моим управлением до тех пор, пока Наоми не исполнится двадцать пять, когда она сможет решить, хочет ли она, чтобы я продолжал развивать его за счет инвестиций, или же она хочет забрать все сразу.

За исключением того, что четыре года назад Наоми вбила себе в голову, что ее ежемесячного пособия в триста тысяч фунтов из этого фонда недостаточно, и решила что это, должно быть, потому, что я пытаюсь ее обокрасть.

Поэтому она пригрозила подать на меня в суд.

Вместо этого мы заключили соглашение. Но не потому, что я волновался, и не потому, что я делал что-то плохое. Я урегулировал вопрос как способ возмездия.

Я отдал ей дом — дом Кассандры. По закону он был моим, и к тому моменту Элла разорвала — в буквальном смысле — все связи со мной. Поэтому я отдал его Наоми, договорившись, что увеличу ее пособие из траста, если смогу начать получать часть прибыли от инвестиций траста.

Наоми получила дополнительные деньги на походы по клубам и магазинам, а также дом, в который я больше никогда не хотел даже заходить. Тем временем я вывел ее деньги из относительно низкодоходного траста, в котором они находились, и начал на них зарабатывать, причем по-крупному. Прибыль от этого досталась мне.

Думаю, она уже догадалась, что я зарабатываю на этой сделке больше, чем она. Но ее это не волнует. Наоми смотрит на вещи в краткосрочной перспективе и только так, как это касается ее.

В этом ее проблема, и она навсегда останется ею: она — соплячка. Ей не нужно работать, и она знает, что ей никогда не понадобится. И она довольна тем, что живет бессмысленно всю свою жизнь.

— В последний и абсолютно, блять, последний раз, Наоми, — шиплю я резко, заставляя ее вздрогнуть. — Я не пытаюсь и не буду пытаться забрать твои деньги.

Она