Однако лавка — это все же не гостиная. Если у меня пойдет дело, там постоянно будут толкаться люди. Но даже сейчас, пока не пошло, прилавок и полки за ним будут напоминать о презренных деньгах. Которыми дворянка по идее не должна интересоваться.

Пропади оно пропадом, местное фарисейство: чтобы жить, нужны деньги, но вспоминать о них — все равно что рассказывать в подробностях о своих анализах всем, кто не успеет вовремя заткнуть уши.

Вчера я выкладывала княгине Северской восемьдесят два отруба и понимала, за что плачу: за правильную картинку, за возможность ходить по городу с гордо поднятой головой. Сегодня выяснилось, что у картинки есть оборотная сторона. Приличной женщине нужен стул, на который можно посадить другую приличную женщину. А вокруг этого стула должна быть комната — желательно такая, чтобы в ней не было видно торговых дел.

Я ругнулась на очередной стук и топот. Вот что бывает, когда готовишься к провалу, а не к успеху. Жизнь начинает бить ключом, и все больше по голове.

— Барыня, там к вам. Ульяна Игнатьевна просят принять. Пускать?

18.1

«Нет, гнать в шею!» — едва не брякнула я.

В самом деле, что за дурацкий вопрос? Неужели я сделаю вид, что меня нет дома для женщины, которая первой подошла к моему прилавку купить пряники?

— Зови, конечно… — Я осеклась. — Стоп!

Нюрка пошатнулась, остановившись чересчур резко.

— Я сама к ней выйду. А ты — живо в лавку тащи два табурета, а потом бегом туда же чай. И к чаю…

Я снова зависла на пару мгновений. К чаю я могла поставить только сухари, которые водились у нас мешками.

Прекрасно. Прямо-таки блестящий прием, осчастливит любую гостью. А я — гений торговли, хоть медаль на шею вешай. Продать за полдня пуд пряников и не оставить себе ни одного!

Хотя… Елка. У меня есть пряники на елке. Учитывая, что лавка стоит запертая, пыли на них нет — да и когда бы успела скопиться. Значит, можно.

— И к чаю возьми патоку. Еще горсть клюквы отдельно в миску. — Есть ее вряд ли кто-то станет, но красиво. — И моченых яблок. Но сперва табуреты.

Нюрка умчалась — только застучали шаги по лестнице. Я наконец выпустила из рук перо. Потерла палец, испятнанный чернилами, и, разумеется, только размазала.

Луша вскочила мне на плечо, застрекотала.

— Иду, иду, — проворчала я и отправилась встречать гостью.

Шуба у Ульяны Игнатьевны была ничуть не хуже моей. Что там внутри под бархатом, видно было не особо, но воротник и опушка из соболя. То ли «Егорка-мучник», в смысле Егор Дмитриевич, фамилии которого тетка не сказала, живет безбедно, то ли отец Ульяны не поскупился, собирая дочери приданое.

— Здравствуйте, Дарья Захаровна. — Она присела в книксене.

Я вернула ей такой же то ли присед, то ли поклон. Впору добавлять в свой ежедневник к урокам чистописания уроки танцев и хороших манер. Книгу, которую присоветовала мне когда-то Стрельцова, я, к слову, так и не купила. Надо бы, пока деньги есть.

— Очень рада вашему визиту, Ульяна Игнатьевна. — Я изобразила улыбку. — Пойдемте в лавку.

Если она и удивилась, то не подала вида. А когда мы зашли внутрь, гостья ахнула:

— Какая красота!

Луша радостно сиганула с моего плеча, пролетела до самого верха елки и замерла у макушки. Видимо, вместо звезды, которую я так и не приделала.

— Как это вы славно придумали, Дарья Захаровна!

— Это не я, — призналась я. — Собезьянничала у княгини Северской. Только у нее, конечно, куда наряднее.

— Ой, Дарья Захаровна, не говорите вы так. — Она понизила голос. — Услышит кто — перескажут, будто вы княгиню передразниваете. А вы ведь не передразнили. Вы по-своему устроили. Очень даже славно.

Что-то мне подсказывало, что Ульяна не видела, как там у княгини, но старалась быть вежливой. Значит, и мне следовало быть вежливой.

— Позвольте, я приму вашу шубу, — начала я и осеклась третий раз за четверть часа.

Потому что принять-то я ее могла, а повесить… Разве что пристроить на край прилавка, ближе к уличной стене и подальше от чая, который торопливо расставляла Нюрка.

— Да я сама, не беспокойтесь. Куда положить?

Она устроила одежду там, куда я показала. Опустилась на предложенный табурет, чинно сложив руки на коленях.

— Странно, лавка батюшки вашего как будто новее стала. Неужто вы ремонт делали?

— Да что вы, и в мыслях не было. — В мыслях на самом деле было, но чудо, которое я так толком и не смогла осмыслить, избавило меня от забот и расходов. — Только прибралась немного.

Гостья недоверчиво покачала головой, и я ее понимала. Лавка выглядела так, будто в ней только закончили ремонт и вылизали до блеска. Но внятного объяснения у меня не было, а говорить, что помещение само улучшилось чудесным образом, пожалуй, не стоит, учитывая попытку Ветрова выставить меня сумасшедшей.

Я разлила чай. Луша спустилась на пару веток, хитро глянула на меня, а потом ухватила пряник и начала сосредоточенно грызть.

— Возьмете сами пряник с елки, Ульяна Игнатьевна? — предложила я. — К чаю.

— А можно? — спросила она почему-то робко, как ребенок, не верящий, что игрушку с витрины можно взять и никто не заругает, а даже ее купит.

— Конечно. Они настоящие. Мне бы хотелось подать вам к чаю приличную корзинку пряников и отправить детям, но… — Я развела руками. — Продали все. Остались только на елке. Берите какой вам нравится.

— И слава Богу, Дарья Захаровна, — улыбнулась она. — Это ж первая радость для торговца, когда прилавок к вечеру пустеет. Пряники у вас расчудесные, мои сорванцы всю дорогу канючили, чтобы разрешили им еще по одному съесть прямо на улице.

— Рада, что им понравилось.

Ульяна осторожно сняла с ветки пряник, вернулась на табурет. Я подала ей чашку с блюдцем. Какое-то время мы обе чинно распивали чай.

— Супруг мой, Егор Дмитриевич, велел кланяться, — сказала Ульяна, когда первая чашка опустела. — И просил передать: коли мука понадобится, вы не на ленивый торжок посылайте, а прямо к нам в дом записочку. Для вас и цену сделаем приятнее, и товар привезем прямо на кухню. Нечего девкам вашим и тем более Анисье Ильиничне надрываться, у нас для того парни