Какой-то странный сладковатый запах защекотал ноздри, а из лесной чащи стал наползать белесоватый туман. Сергей вдруг подумал, что он идет по крайней мере уже полчаса, а все еще не видны первые дачи поселка и лес стал какой-то странный: исчезло сияние березовых стволов, деревья размытые, настороженные. Туман становился все гуще и гуще, Сергей чувствовал его теплое, влажное прикосновение, как будто цирюльник Ганс прикладывает после бритья к его лицу подогретое душистое полотенце, и дышать опять стало трудно. Неожиданно захотелось спать, и уже идти было невмоготу. Он опустился на поваленное дерево, стараясь сориентироваться в темноте. Луна куда-то пропала, и звезд не было видно. Сероватая клокастая завеса, как дым от костра из потухших прошлогодних листьев, висела неподвижно между будто обугленными деревьями. Ноги и руки плохо слушались, но Сергей все-таки встал и попытался отыскать Полярную звезду — она должна была быть за спиной, но и небо куда-то пропало — одно сероватое дрожание вокруг. Он сделал шаг и налетел на дерево. Тогда, прислонившись к безучастному стволу, солдат решил переждать это серо-белое наваждение; и правда, туман скоро растаял, опять луна выставила свой лик, и Полярная звезда легко нашлась на посветлевшем небе. Слабость прошла сама собой, Сергей оторвался от спасительного ствола и пошел, но пошел почему-то навстречу Полярной звезде. Минут через десять он узнал место: вон раздвоенная береза, а вон развилка дорог, только непонятно — он подходил к дачному поселку с противоположной стороны. Ну да, вон болото. Закукарекал петух, где-то забрехала собака. Теперь он уже шел по дороге, а вот и первые дома. Незнакомый высокий забор все тянулся слева: кажется, какая-то воинская часть. Забор сменила красивая резная ограда; огромный дом с круглой башенкой слева в глубине сада был хорошо виден — наверное, госпиталь. Как-то мгновенно рассвело. А вот и поворот к дядькиному дому, вернее, к садовой задней калитке. Сколько раз они ходили здесь, направляясь в лес; вон там под елками собирали шишки для самовара. Сейчас, сейчас он увидит мать и сестренку!

От цветных витражей боковых окон террасы на пол ложились оранжево-коричневые тени. Пахло вскопанной землей и свежезаваренным кофе. Лидия Васильевна любила эти утренние часы, когда домочадцы еще спят, а в саду все благоухает; остро пахнет зеленью и хвоей, а не шашлыками с соседних участков; когда никто не мешает разглядывать малюсенькие росточки, выглядывающие из своих зеленых шкурок, любоваться крапинками росы на нежных лепестках — нарциссы уже полезли вовсю. Сегодня она прошлась по саду и теперь, сидя на террасе, протирала вечернюю посуду и готовила утренний салат по Малахову — утром обязательно свежая зелень, а ей с мужем еще геркулесовые хлопья, залитые кипятком. Англичане не дураки — каждое утро: «Овсянка, сэр!» Кажется, внук уже проснулся и гоняет на своей доске около кинотеатра, она каждый раз боится, что мальчик в конце концов расшибет себе голову, да и внучка Лиза тоже: то на роликах, то на доске, а девочке стукнуло восемнадцать. Хрипловатое покашливание предупредило — сейчас появится муж, и, как всегда, не в духе.

Петр Борисович в выцветших штанах от старого спортивного костюма, щурясь от солнечного света, выплыл на террасу и тут же принялся ругать всех — куда-то задевали его черные очки. До чего же он обрюзг за последнее время, стал ворчлив и малоподвижен. Сейчас, разглядывая мужа в ярком свете, она опять подумала, что у него, как у старой деревенской бабы, опустились уголки губ, что придавало лицу плаксиво-недовольное выражение.

— После твоего ремонта вообще ничего не найдешь.

— Ну конечно, я во всем виновата. Не мели чушь, ты вчера был в очках, куда-нибудь положил, а теперь не помнишь. Все еще спят, кто мог взять. Слава богу, ремонт закончился, с прошлого года возились. Между прочим, соседи считают, что мы делали евроремонт.

— Пусть считают, что мы хуже других? А где молодежь?

— Витюшка уже где-то катает на своей доске, а Лизонька еще спит.

— Твоя Лизонька вчера опять в двенадцать часов вернулась.

— Брось ворчать, восемнадцать лет, что ты хочешь?

— Потакай, потакай, потом спохватишься, да поздно будет. Вон твоя гостья уже с прогулки идет, а ты говоришь, все спят.

Из сада на террасу поднималась, сильно прихрамывая на правую ногу, школьная приятельница Лидии Васильевны Татьяна Сергеевна.

— Доброе утро, господа-товарищи, как теперь говорят. Господи, до чего же хорошо! Мы с Таткой ходили к пруду. Небо обалденно красивое; только в мае и начале июля такие розово-перламутровые тона. Вырвались из города, спасибо тебе, Лиду-ша, я никак не насмотрюсь, не надышусь. Вчера вечером мы ходили гулять к болоту: туман легкий полз, тени шевелись, луна плоская, невозмутимая, и жутковато и красиво.

О чем-то шепчется болото,

Взошла угрюмая луна.

— Я думала, вы еще спите, легли ведь поздно. Садись завтракать.

— Сейчас, Тата вернется, придем пить кофе.

Когда она ушла в дом, Петр Борисович недовольно проворчал:

— Не люблю я эту семейку: ни маму, ни дочку. Вечно ты натаскиваешь в дом народ. Думаешь отдохнуть в выходные от суеты на фирме, а тут посторонние.

— Начал! Дача огромная, заблудиться можно, всем хватит места! Да какие они посторонние — Татьяну ты знаешь с момента нашего с тобой знакомства. Чем они с Таткой тебе не угодили?

— Да не простая она: вечно эти стихи, да и дочка какая-то изломанная, несовременная. Выставит на тебя свои очки и все больше молчит, в отличие от матери.

— Хватит ворчать: одна говорит, другая молчит — ты всегда недоволен.

В половине десятого все собрались на террасе, не было только Татки и внучки Лизы, которая еще спала. Только начали пить кофе, как из сада на террасу с пучком желтых одуванчиков поднялась Тата.

— Ну, конечно, с букетом желтых цветов и печалью во взоре, как булгаковская Маргарита, — съязвил Петр Борисович, увидев поднимающуюся по лестнице гостью.

— Тетя Лида, там какой-то человек все ищет дачу Пахома Николаевича Праховщикова. Может быть, вы знаете?

— Кого? Это же мой дядя, бывший хозяин дачи. Позови-ка его! Это тот, что у калитки?

Татка сбегала за незнакомцем, и вскоре на террасе появился молодой человек. Был он странен своей худобой и одеждой: лицо чуть загорелое, но под загаром проглядывалась болезненная бледность; правую щеку уродовал красноватый свежий шрам; глаза глубоко запавшие, тревожно-потерянные. На нем был серый поношенный костюм, нелепые, неестественно белые полуботинки, а в руках небольшой старомодный чемоданчик с ободранными краями. Он с таким удивлением разглядывал цветные