интерпретацию изложенных в записях событий. И надо сказать, работа была изнуряющая.

Но я справлялся…

Глава 46

Епифан Евдокимович Богомолов рос в атмосфере душного религиозного дурмана. Его родной поселок вырос из глухой уральской деревни, в которую с семнадцатого века бежали люди «истинной веры», прячась в глуши от царских чиновников. Любого нового царя они считали Антихристом и с нетерпением ждали конца света. Потом пришла цивилизация, железная дорога, индустриализация, деревня стала промышленным населенным пунктом. Но старообрядческое ядро старожилов оставалось и жило по своим правилам.

Детство и юность Епифана прошли под вечные причитания родни о том, что им Богом начертано страдать за веру. В семье были иконы и древние книги, которые дед и отец скрывали в умело обустроенных в доме тайниках и берегли пуще жизни. Проходили в молельных домах сборища единоверцев, но тихие и смиренные. А вот в соседнем селе образовалась секта, призывавшая к конфронтации с «властью Антихриста» и к самоубийствам в преддверии конца света – ее накрыло ОГПУ, а адептам пришлось несладко.

С годами Епифан ощущал, что вся эта атмосфера давит, стискивает так, что ему тяжело дышать. И он не собирался страдать всю жизнь, как заповедовали предки. Он собирался выбраться в большой мир, а не сохнуть за старинными книгами и разговорами о греховности власти на Руси и скором Армагеддоне.

Жестокая старая традиция и стремление к новому боролись не на жизнь, а на смерть в его душе. Видимо, тогда и произошел первый серьезный надлом в психике.

Семья его была мастеровая, занималась работой по металлу, ремонтом посуды и несложной сельскохозяйственной техники, в общем, мелким семейным частным делом, которое советская власть позволяла вести и после ликвидации НЭПа. Когда Епифан объявил отцу и деду, что идет в автошколу, а потом – на стройки народного хозяйства и что он хочет в большую жизнь и в большой город, отец сперва взъярился, сжал кулаки и шагнул к непослушному чаду, чтобы вразумить его силой, но остановил дед.

– Кулаком ума не вобьешь, – покачал он головой. – Ты, внук, твердо выбрал свою дорогу?

– Твердо! – с вызовом воскликнул Епифан, уже решивший, несмотря ни на что, оставить их общий семейный дом. Здесь, в родных краях, он просто не выживет – не хватит воздуха и движения.

– Иди, – горестно вздохнул мудрый и грустный дед. – Только знай. Единственно правильная дорога к Богу – это наша. Через кровь, пот и страдания. Ты же пойдешь в ад. И в вечных муках, в страшной боли и безысходности ты еще вспомнишь не раз, каким дураком был.

– А я не верю в вечные муки! – вдруг взбрыкнул в отчаянье Епифан.

Дед удивленно приподнял бровь, а отец снова сжал пудовый кулак – таким и навечно угомонить легко.

– Бог же милостив, если вам верить! – понесся вперед, сломя голову и отпустив тормоза, Епифан. – Как он может наказывать вечными муками?

– Ты плохо знаешь Бога, – улыбнулся дед, и улыбка была какой-то жутковатой. – Ты не представляешь, как страшен он бывает. И как кроваво порой служение ему.

Больше с родней по душам Епифан не говорил. Под всеобщее молчание и в какой-то зияющей пустоте собрал нехитрый скарб. Когда шел от родного дома в неизвестность, обернулся и увидел, что отец и дед крестят его вслед двумя перстами.

Подался он в город вместе с соседом Шурой Ломовым, прозвище Лом. Тот к староверам не принадлежал, а был из семьи сосланных еще в девятнадцатом веке на Урал каторжников. И был даже не закоренелый атеист, а фанатичный богоборец. Что ему сделали попы – неизвестно, но ненавидел он их искренне и неистово. Он не так давно с удовольствием участвовал в разорении староверческого молельного дома в поселке, вместе с активистами и комсомольцами. И страшно гордился этим. Богомолова, конечно, это коробило, но поделать с шальным Ломом он ничего не мог, а поэтому просто плюнул на его недостатки. Все же они решили держаться вместе в этом большом и не слишком хорошо знакомом им мире, который решили покорить.

В городе они прошли трехмесячное обучение на водителей. Потом была путевка на стройку северной трассы. И другие объекты.

Земляки шоферили. Работали разнорабочими. Потом опять шоферили. Так и продолжали идти вместе, хотя в глубине души не питали друг к другу ровным счетом никаких добрых чувств. Лом считал Епифана закоренелым мракобесом, из мракобесной семьи, с мракобесным воспитанием, в общем, мракобесным осколком мракобесного прошлого. Богомолов же видел в приятеле охальника и богохульника. И хотя сам фактически отрекся от своей набожной семьи, покинув ее без спроса, но не мог забыть, как активисты жгли в поселке молельный дом. Все в душе переворачивалось.

Это взаимное напряжение время от времени взрывалось словесными перепалками, а порой чуть ли не драками. Но все утихомиривалось, и они, без особого доброжелательства друг к другу, все же продолжали двигаться по жизни вместе.

Той весной, когда все в жизни Епифана перевернулось, они прибились к геологической партии. И ждали основную группу в глухой сибирской деревушке, где из жителей осталось только три старухи. Одна радость – старые перечницы гнали отличный самогон. Который пришлые геологи покупали по сходной цене, а то и просто за помощь по хозяйству.

В тот вечер перед спутниками на столе стояла бутылочка самогона и соленья. Тяпнули один стаканчик. Другой. Епифан давно забыл о зароках староверов не пить и не курить.

Вот не раз давал Богомолов зарок не спорить с товарищем о старой и новой вере, о Господе. Но, как всегда, слово за слово – и снова пошла такая дискуссия, что впору вилки и ножи попрятать.

Лом с пеной у рта доказывал, что Бога нет, значит, нет и дьявола. И бояться вообще некого, кроме милиции. Богомолов же долдонил, что все не так просто. Предки не дураки были, когда уверяли, что каждому воздастся по грехам его, притом не только на небесах, но и на земле.

– Воздастся? – завопил богоборец пьяно. – А ты че, и правда такой валенок, что в это веришь?

– Верю, не верю, – буркнул Богомолов. – Но воздастся.

Лом от избытка чувств вскочил на ноги. Алкоголь ударил в голову, а заодно и вся былая дурь поднялась, как мутный осадок со дна. У него будто что-то переклинило в голове.

Он бросился к мешкам – всегда с собой таскал всякий скарб в больших количествах, притом не только нужные вещи, но и вообще непонятно что.

Покопавшись в мешке, он извлек старинную икону, с которой грустно взирал почерневший лик святого Пантелеймона. А за