видишь его, но слышишь меня. Знаю, что это пытка. Я не хотел занимать место того, кого ты любила, но это было необходимо.

Элайза сжала губы, чувствуя, как в горле подступает ком. Она кивнула, не в силах вымолвить слова.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Я чувствую его, — продолжил Тиранор, и его голос впервые дал трещину, обнажив усталость. — Всё время. Его воспоминания, его привычки… его любовь. К тебе. — Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то мучительное. — Я чувствую, как Арчи любил свою сестру, — прошептал Тиранор. — Это… жжёт изнутри. Как раскалённая проволока в груди. И это начинает мешать. Мешает думать. Мешает дышать. Мешает ненавидеть там, где должен.

Он замолчал, отвернулся, чтобы собраться с мыслями:

— Миссия против Тауруса… Она ясна. Он должен пасть. Это необходимо. Разумом я понимаю это. Но здесь, — он ударил себя кулаком в грудь, — здесь при видя тебя всё сопротивляется. Твой брат где-то внутри меня, хочет увезти свою сестру, как можно дальше от этого безумия, потому как, кроме тебя у него никого нет. — он выдохнул. — Мой долг — одно. Память Арчи — другое.

Наступила тишина. Где-то вдали прокричала ночная птица. Элайза не смогла сдержать дрожь. Слёзы, наконец, потекли по её щекам, но она не вытирала их.

— Знаешь? Это самое яркое, самое болезненное. И сейчас, глядя на тебя… я не знаю, чьи это чувства. Его призрак во мне сжимает сердце. Я начинаю сомневаться не в цели, а в цене. А сомнение — это слабость. Слабость, которой у сагатарха быть не должно.

В этот момент Арчи внезапно замер, его глаза на мгновение вспыхнули алым светом нейроимпланта, а губы прошептали на сагатархском языке:

«Я должен доставить Элайзу к Таурусу. Это единственный способ её спасти…»

— Пять минут прошло, — глухо произнёс Тиранор, словно пробуждаясь от транса. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глубине глаз ещё тлели отблески внутренней битвы. — Иди. К своему защитнику. И… спасибо, что выслушала меня.

Элайза медленно кивнула и, развернувшись, пошла обратно к убежищу. Она шла, не оборачиваясь, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд — взгляд чужого, в котором на мгновение мелькнуло что-то до боли знакомое.

Алый свет нейроимпланта пульсировал где‑то глубоко внутри, словно живое существо, ждущее своего часа. Тиранор сжал кулак, пытаясь заглушить этот сигнал, но голос в голове не умолкал — холодный, расчётливый, неотвратимый:

«Элайза в опасности. Только рядом с Таурусом она будет в безопасности».

Потом — чёткие образы: коридоры цитадели Тауруса, защищённые лаборатории, системы, которые могут её уберечь. Голос в голове становился всё настойчивее, облекшись в логичные доводы:

«Ты не сможешь защитить её в бою. Сопротивление обречено. Это единственный путь».

Тиранор резко ударил кулаком в стену убежища. Камень треснул, но боль не заглушила давления в висках.

— Я не твой инструмент, — процедил он сквозь зубы. — Я — Тиранор. И я сам выбираю, как действовать.

Тиранор остался один в лунном свете. Он поднял руку, разглядывая ладонь — ладонь Арчи. Внутри всё было в огне и во льду. Воля, выкованная за годы дисциплины, дала трещину. И он больше не знал, что страшнее — миссия, которая ждала его на рассвете, или эта тихая, неумолимая война, которая теперь бушевала в самом его сердце.

Элайза вошла в убежище. Она пыталась стереть следы слёз тыльной стороной ладони, но было поздно. Шивари, прислонившийся к грубой каменной стене неподалёку от входа, оттолкнулся от неё одним резким движением. Его глаза задержались на влажных блестящих дорожках, на её покрасневших веках, на легкой дрожи в уголках губ. Что-то в нём дрогнуло и тут же окаменело от ярости.

— Что он сделал? — спросил Шивари.

Вопрос прозвучал не как просьба, а как требование. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, сухожилия на тыльной стороне ладоней резко выделились и его истинный облик стоял, более суровым. Элайза покачала головой, он мягко, но неумолимо взял её за плечо, а потом приподнял её подбородок.

— Ничего. Он… ничего не сделал.

— Люди не плачут от «ничего», — его голос приобрёл опасную, шипящую мягкость. — Он угрожал тебе? Говорил о моём отце? Что ему от тебя нужно было?

— Ему от меня ничего не нужно, — выдохнула Элайза, наконец встретившись с ним взглядом. Её собственные глаза были бездонными озёрами горя. — Он… он просил прощения.

Шивари на мгновение остолбенел, его брови поползли вверх. Это было последнее, чего он ожидал.

— Прощения? — повторил он, едва слышно, оглядываясь на их спящих друзей, а потом в его голосе прозвучало ледяное недоверие. — В чём?

— За то, что на нём тело Арчи. За то, что я должна видеть это… — голос её сорвался. Она снова глубоко вдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Он говорил, что чувствует его. Вернее его воспоминания. Любовь. Ко мне. И что это… жжёт его изнутри. Мешает ему ненавидеть там, где нужно. Он сообщил, что начал сомневается, в нашей миссии.

Шивари слушал, не шелохнувшись, но каждое его слово било по его пониманию ситуации, как молот:

«Сомнение? У сагатарха? Это была либо гениальная ложь, либо невероятная, пугающая правда». — Он пытался нащупать ловушку, подвох в этих словах.

— Ещё он… он пробормотал что-то, на вашем языке, — голос Элайзы стал шёпотом. — а потом у него глаза как-то странно загорелись. Это так и должно быть?

— Возможно, — инопланетный монстр задумался на минуту. — Я не уверен. Может быть, Аксион что-то ему передаёт — насчёт «мёртвой зоны», какие-то новые инструкции, которые нам помогут.

Его большой палец, всё ещё касаясь её кожи, двинулся — не чтобы заставить её посмотреть, а чтобы смахнуть предательскую слезу, скатившуюся по её щеке. Жест вышел неожиданно нежным, вопреки грубой силе, застывшей в его позе. Он наклонился ближе, и его лоб коснулся её лба. Миг тихого, тёплого соединения в холодном каменном убежище, пока вокруг спали их друзья.

— И я не позволю никому, будь то сагатарх или призрак в чужой плоти, причинять тебе боль. — голос Шивари потерял сталь, превратившись в низкий, сдержанный гул. — Воспоминания твоего брата видимо жгут его. А твои слезы жгут меня.

Шивари медленно, нехотя отстранился. Его пальцы соскользнули с ее лица, оставив на щеке призрачное ощущение тепла. Он сжал кулаки, снова ощущая, как суровая маска воина