Теперь все силы Европы обернутся к России-матушке, кто со злобой, кто с завистью, а кто с тайной радостью. Каждый наш шаг, каждый новый чертеж, каждая пушка или миномет моих разработок будут под прицелом чужих глаз.

Подошел Кайсаров с дымящейся трубкой в руке.

— Ну что, Гриша-мастер-чародей, дожали мы, наконец, антихриста. Если б не твои штуковины, возился бы он с нами еще не одну неделю, истину тебе говорю.

Вдалеке, на горизонте, стлался сизый дым и звенела пустота. С той стороны уже не было армии, только жалкие остатки. Я поднял глаза к небу, где в холодной вышине тускло мигал осенний свет, и мне почудилось, что календарь этого витка измерения побежал быстрее, обгоняя самого себя.

Глава 20

После Березины Наполеон еще имел под ружьем двадцать тысяч штыков из частей гвардии и корпусов Удино с Виктором, не успевших окончательно потерять дисциплину. Эти боеспособные полки по-прежнему тонули в многотысячной безоружной толпе бродяг, маркитантов, а то и простых мародеров, несмотря на то, что в самой Березине и на ее левом берегу осталось не менее тридцати тысяч сабель. В середине октября по моему календарю быстро похолодало. Стало еще труднее с ночлегом, добычей провианта, тем более что в Белорусских лесах наполеоновских солдат ждали крестьянские и казачьи разъезды Давыдова. Платов тоже не давал отходящему Мюрату покоя. Вездесущие азовцы надоели Наполеону до крайности, и он все ждал, когда же прибудут к нему обещанные Варшавой подкрепления. Но там, за его спиной, строила козни уже совсем другая политика. Мария-Луиза отвернулась от некогда любимого императора, а в Париже начинала подниматься смута во главе опальных генералов. Наполеон надеялся, что в Вильне армия станет на зимние квартиры и солдаты возвратятся под знамена. Обещал Виктору с Мюратом и Неем, что в Вильне стоят большие продовольственные склады, а из Европы, мол, идут людские пополнения.

— Я за неделю соберу в Вильне больше, чем русские у себя за целый месяц! — хвастался он другим офицерам, однако тревожился, какое впечатление на Европу произведет его отступление из России. Сообщения с Парижем были в последние дни прерваны. Сидя в карете, бывший повелитель подготавливал очередной бюллетень, чтобы заставить Европу думать как ему выгодно.

— Я расскажу все, пусть лучше знают подробности от меня, чем из частных писем, — говорил он маршалу Удино.

20 октября по измененному витку хронологии, в прекрасный солнечный день, при легком морозце он прибыл в тихое белорусское селение. Беглецы нашли только сено с соломой, но фураж был теперь без надобности, так как коней почти не осталось. В реальной истории моего времени лошадей зимой поели французы, а здесь почти вся живность утонула в Березине или была истреблена нашей артиллерией. Печальный факт любых боевых действий, как заметил Михаил Илларионович, с тоской глядя на статистику, которую я вел при переправе.

А Наполеон между тем собирался тайком уезжать из армии в Париж, осторожно заговорив об этом с наиболее близким ему Коленкуром.

— При нынешнем положении вещей я могу внушить почтение Европе только из дворца Тюильри.

Коленкур понял, что император торопится уехать, чтобы опередить известие об отступлении «непобедимой армии». Обер-шталмейстер принял сообщение императора спокойно и, как казалось Наполеону, вполне сочувственно. Тогда Наполеон посвятил в свои планы Виктора.

— Я не чувствую себя достаточно сильным, чтобы оставлять между собою и Россией ненадежную Пруссию. Надо успокоить Францию, удержав немцев в повиновении. А чтобы не подвергаться излишним опасностям, надо уезжать немедленно!

— Кому же, сир, вы доверите армию?

— Неаполитанскому королю. Как думаете вы?

— Храбрость Мюрата, безусловно, достойна полного уважения, ваше величество. Все помнят его заслуги, но упрекают за то, что он погубил столь прекрасную кавалерию. Сумеет ли он держать остатки армии в узде?

— У неаполитанского короля есть блеск, а теперь это нужнее. За ним титул, возраст, репутация. Он внушает больше почтения всем маршалам, чем кто-либо. Храбрость тоже кое-что значит, когда имеешь дело с русскими! Наконец, при нем я оставляю Бертье, придворного, привыкшего к беспрекословному исполнению.

Виктор тоже понял, как и Коленкур, что император далек от мысли оставить во главе армии наиболее даровитых маршалов, вроде Даву, предпочитая Мюрата.

— И нечего откладывать в долгий ящик. Я еду послезавтра. Мне сейчас как можно быстрее нужно оказаться в Париже. Прошу все держать в строжайшем секрете.

А Бертье повелел:

— Вам необходимо остаться с неаполитанским королем. Я-то отлично знаю, что вы не годитесь никуда, но другие этого не знают, и ваше имя в армии довольно популярно!

Польщенный Бертье тотчас согласился. Он обожал Наполеона, стараясь во всем подражать императору, который здесь же подписал бюллетень, упомянув лишь то, что французская армия лишилась в русской кампании «значительного числа лошадей в коннице и артиллерии».

Такая вот ложь во спасение, отметил мысленно я, когда сей документ попал в мои руки.

Оставив тайком ночью лагерь, через день Наполеон был уже в холодной Сморгони, взяв с собой Коленкура, Дюрока, графа Лобо и необходимого в пути польского капитана Вонсовича. Адъютанты и офицеры обслуги должны были нагонять в пути. Тридцати гвардейским конноегерям эскорта, выбранным маршалом Лефевром из наиболее здоровых и лучших наездников, приказано было сопровождать императора только до Вильны.

Перед тайным отъездом император устроил у себя нечто вроде совещания, хотя каждый из участников понимал его театральность. Пришли Бессьер, Лефевр, Мюрат, Даву, Ней, Мортье, Евгений Богарне. Не было одного Виктора — он командовал арьергардом. Наполеон с небывалой предупредительностью встречал каждого из них, рассыпая любезности, особенно перед Даву.

— Где вы были, маршал?

— В бою, ваше величество. Отгонял русского Платова с его донскими шакалами.

— Ах, милый Луи, вы единственный мой полководец, не потерпевший ни одного поражения. Если б я родился на троне, мне было бы легче избежать ошибок.

Благородный Даву учтиво склонился.

— Я поручаю командование армией неаполитанскому королю, — сказал император напоследок. — Надеюсь, что вы будете повиноваться ему, как мне, и среди вас будет полнейшее согласие.

И от радости, что покидает войска, поцеловал каждого маршала. После этого поторопился уехать.

Коленкур сел рядом в карету. Когда тронулись, император вздохнул с облегчением:

— Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. А обстоятельства увлекли меня аж до России. Может быть, я сделал ошибку, и пусть меня судит потомство!

Он помолчал несколько минут в раздумье, потом прибавил:

— А собственно говоря, что потерял? Каких-то триста тысяч человек. Причем