Через некоторое время Шпак спустился по лестнице, с кем-то говоря. Подобострастным тоном. Его спутник отвечал мало – только «хм» и «да» изредка, показывая, что слушает. Шаги замерли перед ее дверью. Охранник, бренча ключами, отпер замок. Шпак вошел в кабинет, его спутник остался в коридоре. Он был невысокого роста, поэтому Аврора сперва не увидела его за спиной Шпака. Квадратная фигура. Хорошо одет по советским меркам. Круглое лицо, залысина, очки с круглыми стеклами в тяжелой оправе. Руки он держал в карманах пальто, пока не вынул одну, чтобы придержать дверь. Глянув на охранника, он оставил дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы видеть Аврору в щелку.

Шпак сел напротив нее, пнул ее под столом и двумя расставленными пальцами указал на свои глаза. Смотри на меня. Не на него.

– Мне известно, что вы вчера говорили с Физматовым, – начал Шпак. – Он поделился с вами результатами недавних исследований по поводу рентгена.

– Да.

– Насколько я понимаю, новые сведения позволяют нам закрыть часть расследования, связанную с монстром, который, по вашим словам, вышел из вашей матки в… – он сверился с заметками, – Форт-Сиклсе, штат Северная Дакота.

– Да.

– Когда вы впервые упомянули об этом в разговоре с доктором Стасовой, у нее, естественно, возникли сомнения в вашем психическом здоровье.

– Да. Сожалею, что небрежно об этом сболтнула.

– Напротив, вам следует всегда быть как можно откровеннее.

– Буду стараться.

– Как ни увлекательно мне слушать описания Деревни лилипутов, Пиратского кабаре и прочего, сегодня я хотел бы перескочить вперед к… – шуршание документов, – августу прошлого года и сосредоточиться на этом аспекте вашей истории. Позже у меня будут дополнительные вопросы о том, что произошло летом, когда вы еще были в Чикаго.

– Ясно.

– Когда вы приняли решение покинуть Чикаго и почему уехали именно в это время?

– В июле я заподозрила, что беременна. Когда сомнений не осталось, я решила поехать на поезде в Монтану, к родственникам.

– Чтобы сделать аборт или…

– У меня не было четкого плана, я просто хотела уехать до того, как беременность сделается заметной.

– И вы уехали немедленно.

– Нет, я задержалась в Чикаго до пятого августа.

– Почему до этой конкретной даты?

– Дик – парень, от которого я залетела, – рассказывал мне про запуск стратостата. Мне хотелось его увидеть. Это был важный научный эксперимент. Сразу после запуска я села на поезд.

10. Северная Дакота. Август 1933 г

Весь ночной перегон до Сент-Пола она спала как убитая, потому что запуск стратостата на стадионе «Солджер Филд» продолжался до утра и совершенно ее вымотал. Потом она целый день собирала вещи и прощалась с обитателями коммуналки. Дон говорила всем, что уезжает в Монтану всего на несколько недель. Однако, похоже, соседи по коммуналке проведали, что она беременна, поэтому не ждали ее в ближайший год, а может, и не ждали вовсе. Дон не огорчалась: она знала, что будет скучать по некоторым немцам, однако остальные были прахом, который надо отрясти от подошв ее выставочных оксфордов.

Немцы проводили Дон на вокзал Юнион-Стейшн. Они по очереди несли ее чемодан и удивлялись, какой он тяжелый. Дон объяснила это тем, что накупила увлекательных книг по ленинизму. И она даже не врала, если исключить слово «увлекательные». Читать эти книги было невозможно, зато продавались они дешево, и Дон положила их в нижнее отделение, чтобы скрипичный чехол не болтался. Ей надоело слушать добродушные подтрунивания немцев. Доказывая, что чемодан вовсе не schwer[13], она втащила его с перрона в пульмановский вагон и втолкнула на багажную полку на глазах у шокированных негров-проводников и немецких интеллектуалов, которые охотно бы ей помогли, отойди она в сторонку и прояви хоть чуточку женственности.

Когда она поднимала тяжеленный чемодан и ворочала его на полке, у нее внутри как будто что-то лопнуло – еле заметно, так что она скорее смутно осознала это задним числом, чем в тот миг. Боли не было, просто что-то наподобие щелчка в суставе. И тем не менее Дон поняла, что сваляла дурочку, так что, уложив чемодан, села и, не глядя в укоризненные черные глаза проводников, начала из окна тронувшегося поезда посылать воздушные поцелуи немцам. Она заснула еще до того, как выехали из города, и проснулась только раз на короткой стоянке в Дубьюке. Утро застало ее в Сент-Поле, где двадцать минут их паровоз меняли на паровоз Большой Северной железной дороги. Дон могла бы выйти и размять ноги, но двигаться не хотелось. Она безо всякого труда наматывала сотни, если не тысячи миль по Главной аллее выставки, а теперь ей казалось, что она в жизни больше не захочет сделать и шага.

Наконец тронулись. Час за часом поезд грохотал на северо-восток; здесь, на сотни миль в глубине равнин, он ехал быстро и останавливался редко. Ближе к вечеру пересекли Ред-Ривер в Фарго и повернули на север, через два часа в Гранд-Форксе снова повернули, теперь на запад к Майноту.

Где-то на перегоне Гранд-Форкс – Майнот Дон наконец вынуждена была признать, что ей нехорошо. Она сказала бы себе, что съела что-то не то, да только она ничего не ела уже сутки. Значит, голодные боли. Однако дергало слишком настойчиво и сосредоточенно, где-то внизу живота. И за долгие часы к западу от Майнота боль усилилась настолько, что невозможно стало ее терпеть, не корчась и не охая.

Рядом с Дон сидела маленькая энергичная старушка, Бланш Бейкер. Она села в Гранд-Форксе и ехала на похороны сестры в Хавр. Мало что могло укрыться от Бланш, которая уже вытянула из Дон часть ее истории. Возможно, она даже угадала, что на самом деле Дон едет в Монтану, чтобы скрыть беременность – история вполне заурядная. Бланш сидела, закрыв глаза, и вежливо делала вид, будто задремала, однако стискивала зубы всякий раз, когда Дон ударяла кулаком по подлокотнику, выгибала спину или силилась подавить длинный шипящий стон.

Спазмы стали накатывать волнами. В промежутках Дон говорила с Бланш. Она извинилась за беспокойство. Она видела, что Бланш чувствует себя ответственной за нее – взяла на себя эту ответственность – и гадает, не пора ли встать и позвать кондуктора. «Еще несколько часов… несколько сотен миль – я и доберусь до родных», – уверяла Дон, чтобы Бланш не развела панику. Она назвала станцию и фамилии людей, которые ее встретят, хотя на самом деле не знала, получил ли кто-нибудь из них ее телеграмму. Бланш записала все это в книжечку. Глядя, как скользит авторучка по бумаге, Дон поняла, что дело серьезнее,