— А тебе? — я упираюсь подбородком ему в грудь, встречаясь взглядом. — Тебе нужно время?

— Калли, время вдали от тебя – последнее, что мне нужно. Только то, что держу тебя в объятиях, удерживает от кровавой бойни.

Я издаю болезненный смешок.

— Я стану твоим алиби.

Уилл обхватывает ладонями мою голову.

— Послушай. Если тебе хоть раз позвонит отец – отдавай трубку мне. Если Ник попытается заговорить на матчах – сразу ищи. Черт возьми, да хоть на больничный уходи перед игрой в Чикаго! Никогда больше не терпи этих ублюдков. И плевать, если завтра решишь поставить точку в происходящем между нами: узнай я хоть когда-нибудь, что ты снова влезла в то дерьмо – из-под земли достану и верну обратно.

— Похищение? Довольно смелый ход.

— Не шути, Калли. Я предельно серьезен. Готов выбросить в урну карьеру, лишь бы ты не возвращалась к тому аду. Пообещай. Я должен услышать, что больше никогда и ни за что ты не позволишь хоть как-то управлять своей жизнью.

Сердце сжимается от боли, а к горлу подступает огромный, мешающий дышать ком.

— Знаешь, когда жила в Сиэтле, я занималась с психотерапевтом, и одно время меня разрывало от злости. Хотелось отомстить, хотелось, чтобы они почувствовали ту же боль. Но потом терапевт сказала, что иногда лучшая месть – это просто жить счастливо. Потребовалось время, чтобы принять это, да и сейчас порой забываю, но я хочу такого финала.

Уилл вздыхает и приникает губами к моему лбу. Замирает, а я зажмуриваюсь, впитывая каждое мгновение.

— Я тоже этого хочу, Огонек.



День тянется мучительно долго. Тренировка заканчивается в полдень, но Адам отказывается даже смотреть в мою сторону. Дорога в машине до дома Джетта и Уайлы проходит в тяжелом, гнетущем молчании. Ужин выходит не менее натянутым, и лишь четырехлетняя малышка без умолку трещит за двоих: к счастью, в силу возраста она совершенно не умеет считывать обстановку.

После ужина Джетт уводит Адама и Уилла в спортзал на «тренировку». Все прекрасно понимают: это лишь предлог, чтобы дать нам с братом немного перевести дух и побыть вдали друг от друга. Натянутость ощущается дико – если вообще можно так назвать. Избегание? Раздражение? Или, может, разочарование? Даже не знаю. Но каждой клеточкой тела я порываюсь извиниться. Хотя головой-то понимаю: просить прощения не за что, да и заставь я себя – язык не повернется. Помню, как мне было больно, когда в зрелом возрасте дошло, откуда на самом деле у Адама ссадины и синяки, ведь и он словом не обмолвился. Так что я не жалею о своем решении и по-прежнему считаю, что поступила правильно.

— Держи, — Уайла протягивает бокал вина, после чего ставит на журнальный столик две бутылки. — Стиви наконец-то легла спать, так что, по-моему, самое время как следует поплакать в компании бокальчика мерло.

Я делаю внушительный глоток, заторможенно уставившись в пустоту.

— Ты же ненавидишь мерло.

— Поэтому себе налила кое-что другое, — Уайла тянется к столику за бокалом, который я сразу и не заметила. — Виски с колой. Ты же знаешь мою слабость к хорошему виски.

Внезапно вырвавшийся смешок застает врасплох.

— Пей, а я уж лучше останусь при своем, — с этими словами я щедро подливаю в бокал.

— Значит, все рассказала?

— Угу. И прошло, как видишь, не гладко.

— Адаму нужно это переварить. Я тоже в свое время узнавала шокирующие подробности о том, через что пришлось пройти сестрам, и это дико выбивает из колеи. Когда понимаешь, что близкие люди, которых, казалось бы, знаешь от и до, так страдали, а ты понятия не имел... трудно смириться.

Сделав еще один солидный глоток, я тяжело вздыхаю.

— Я все понимаю, но, Уайла, ты ведь осознаешь, почему я ничего не рассказывала?

Уайла – единственный человек, знающий историю от начала и до конца. В Сиэтле выдался вечер, один в один похожий на этот. На второй бутылке я разрыдалась в три ручья и выложила до единого слова. На следующее утро, пока она готовила завтрак и вливала в меня литры воды, взяла клятву никогда и ничего не рассказывать Адаму.

— Да, разумеется, понимаю. По этой же причине и Джетту ничего не рассказала.

— Серьезно?

— Да. Я же обещала молчать. К тому же ты вырвалась из той ситуации, так что лезть не в свое дело я не считала возможным.

— Ох, Уайла... Ты лучшая, — я опускаю голову ей на плечо. — Кажется, ты моя первая настоящая подруга.

— Я тронута. Но скажу честно: вздумай ты вернуться, сдала бы с потрохами даже не задумываясь.

С губ срывается тихий смешок.

— Давай-ка лучше поговорим о чем-нибудь поважнее, чем мудаки из прошлого. Сосредоточимся на хорошем: выкладывай про вас с Уиллом.

Я отрываю голову от ее плеча.

— Никаких «нас с Уиллом» нет, забыла?

— Кого ты пытаешься обмануть? Возбуждение при одном взгляде на Уилла за километр видно, — смеется она и делает глоток.

— Черт, ну вот видишь! По этой самой причине ничего и не выйдет. Я ведь знаю, что обязательно кому-нибудь проболтаюсь.

— Зато хоть вспомнишь, что такое хороший секс.

— Уайла! — с хохотом шлепаю я ее по плечу. — Хотя правды не отнять.

Я делаю еще один внушительный глоток вина, как вдруг до нас доносится звук открывающейся входной двери. В дом гуськом возвращаются парни. Напряжение по-прежнему хоть ножом режь, но, по крайней мере, тайное стало явным.

Уилл шагает первым и тепло улыбается. Господи, да я бы что угодно отдала за хотя бы капельку нежности.

Абсолютно уверена, что эта мысль написана на лбу огромными неоновыми буквами: проходя мимо, Уилл слегка сжимает мое плечо. Жест мимолетный, но уже хоть что-то.

Следом Джетт уводит Уайлу, а Адам со вздохом плюхается на ее место.

— Адам, если ты замахнешься битой хоть на что-то в моем доме, задницу надеру, — доносится голос Джетта.

— Если я услышу, как ты орешь, сам врежу битой, — добавляет Уилл, поднимаясь по лестнице.

Адам тихонько ругается, и я не могу удержаться от смешка.

— Только попробуйте разбудить Стиви, иначе я вас сначала убью, а потом оживлю, чтобы заново ее укладывали, — Уайла одаривает каждого выразительным взглядом. Черт, и почему именно ее угроза звучит убедительнее всего?