— Генерал Захаров.

Краснолицый имперец за плечом Аль-Рахима подобрался. Шейх вздрогнул: он успел забыть, что тот всё ещё держит планшет и дышит ему в затылок.

— Слушаю, мой Лорд.

— Десантные дивизии и машины пока остаются в Халифате. — Голос не дрогнул, будто речь шла о доставке мебели. — Разверни передовые базы. Назовём это братской помощью силам самообороны Халифата. И приставь надёжных людей к нашему другу Аль-Рахиму. Его жизнь отныне слишком ценна, чтобы доверять её чужакам.

— Будет исполнено.

Шейх стоял и слушал, как двумя короткими фразами хоронят его страну.

Он всё понял разом и целиком. Никакой защиты не было. Стальные истуканы у стен не уйдут — они врастут в его землю навсегда. Чужие солдаты осядут на его земле. «Надёжные люди» при его особе будут не телохранителями, а тюремщиками с улыбкой. Халифат, древний и гордый Халифат, только что перестал быть страной и сделался имперским задним двором. А он сам, повелитель песков, гроза неверных, — смотрителем чужого склада под прицелом железных глаз.

И сказать он мог только одно.

Возразить — значило умереть сегодня. Кивнуть — значило жить рабом, но жить. Старый торгаш в нём, проторговавший всё, выбрал то, что выбирал всегда.

— Благодарю вас, Лорд! — выпалил Аль-Рахим, и голос почти не дрогнул. — За заботу! За защиту моего народа! Халифат… Халифат не забудет вашей доброты!

— Хорошо. — Воронов едва заметно склонил голову. — Я скоро буду.

Экран погас.

Шейх остался стоять посреди отмытого зала, под рваной дырой в куполе, в кольце стальных идолов. Он остался жив и при троне. Вот только трон этот за одну ночь усох до размеров золочёной табуретки в чужой империи.

* * *

В тысячах вёрст к северу, в светлом тихом кабинете, Кассиан отставил остывшую чашку.

За окном поднималось солнце, заливая теплом ползущие по стене побеги. Где-то в глубине дома уже звякала посуда, наполнялся день, шелестели бумаги, которые скоро лягут ему на стол. Целая страна сменила хозяина, а в саду не упал ни один лист. Так и должно быть. Громкие дела пристало вершить тихо, между двумя глотками кофе.

Бесшумно, как всегда, возник Себастьян — с подносом, на котором лежала свежая корреспонденция.

— Поздравляю с приобретением, милорд, — обронил дворецкий, ставя поднос. — Позволю себе заметить: пустыня прекрасно смотрелась бы в коллекции и раньше. Чай или продолжим губить здоровье кофе?

— Кофе. — Кассиан поднялся, повёл плечами, расправляя невидимую тяжесть. Тронул запонку. — И готовь транспорт, Себастьян. Едем к деду.

— К Александру Сергеевичу. — В голосе дворецкого мелькнула тончайшая тень. — Осмелюсь предположить, бюрократы уже съехались и томятся в ожидании фуршета.

— Вот именно. — Воронов глянул в окно, на встающее солнце, и в уголке губ дрогнуло что-то почти человеческое. — Грех заставлять голодных чиновников ждать. Они от этого нервничают и начинают думать. А думать им вредно.

Глава 20

Артист

Бронепоезд шёл сквозь ночь, как нож сквозь чёрное мясо гор.

Под полом гудело и лязгало железо, вагон потряхивало на стыках. За узкими бойницами проносились чёрные склоны, поросшие лесом, — спящая земля Паназии, ещё не знавшая, что к ней в гости едет беда.

Валерий стоял у тактического монитора и любовался собой в чёрном отражении экрана.

Экипировка сидела безупречно. Она всегда сидела на нём безупречно — что фрак, что лохмотья нищего, что вот эта боевая броня Эдема, тонкая и прочная, как вторая кожа. Артист проверил магазин, загнал обратно плавным отработанным движением и остался доволен звуком. В хорошем спектакле важна каждая деталь, вплоть до того, как щёлкает затвор.

Напротив, заполнив собой половину отсека, сидели его сегодняшние партнёры по сцене.

Серые Стражи. Дюжина молчаливых мужчин, с виду тяжёлых как валуны. Артист знал их историю и оттого смотрел на них с искренним уважением знатока. Когда-то это был лучший отряд Охотников Гильдии. Потом им приказали бросить деревню на растерзание твари, чтобы вытащить из Разлома драгоценный артефакт, — и они приказ нарушили. Спасли людей, но потеряли камень. За это их растоптали, вышвырнули с позором, размазали по обочине жизни, и каждый из них дюжину лет глотал эту горечь поодиночке.

А потом Воронов вернул им капитана, а уже капитан собрал их снова, одного за другим, со всех помоек, куда их раскидала судьба.

Во главе сидел сам Глеб.

Хмурый, молчаливый, с лицом, по которому ничего не прочесть, он точил клинок короткими ровными движениями. Лорд отпустил своего цепного пса с поводка ради такого дела — и пёс ехал отрабатывать оказанную честь. Они были полными противоположностями, и оттого прекрасно дополняли друг друга.

— Капитан, друг мой. — Валерий отлепился от монитора и развёл руками, будто открывал занавес. — Позвольте обрисовать диспозицию нашего маленького представления.

Глеб поднял на него тяжёлый взгляд и ничего не сказал. Он вообще говорил мало. Слова за него говорил оселок, скользящий по стали.

— У нас два номера в программе. — Артист крутнул на мониторе схему Завода, подсветив бетонную коробку с воротами. — Первый — ваш. Грубый, громкий, обожаю такие. Вы не тормозите у ворот, капитан, а прямо въезжаете в них. Прямо этим прелестным многотонным тараном, на полном ходу и с музыкой. Высаживаетесь во дворе и устраиваете паназиатам филиал преисподней с фейерверком и оркестром. Шумите так, чтобы каждый часовой на этом Заводе бросил свой пост и бежал любоваться вами.

Один из Стражей за спиной капитана хмыкнул. Кому-то программа уже нравилась.

— Второй номер — мой. — Валерий приложил ладонь к груди с лёгким поклоном. — Тихий и пошлый, как карманная кража. Пока вы солируете на парадном входе, мы с моими пятнадцатью дарованиями спрыгиваем до удара и заходим с чёрного хода. Через технический шлюз. Вы забираете себе всё внимание зала — а я тем временем выношу из гримёрки то, ради чего мы все надели грим.

Он улыбнулся, и в красном свете улыбка вышла почти дьявольской.

— Ваш грохот — моя тишина, капитан. Чем громче вы, тем незаметнее я. Лучшего аккомпанемента и желать нельзя.

Глеб поднялся. Он был ниже Артиста, но шире вдвое, и места вокруг него будто становилось меньше. Спрятал клинок. Снял с плеча штурмовой комплекс, передёрнул затвор. Этот звук в тесном отсеке прозвучал весомее любой реплики.

— Главное, сделай дело, актёр, — обронил он. Голос у него был рокочущий. — А уж мы пошумим так,