которую я поняла за двенадцать лет жизни в Прерии. Никто не пойдет на уступки, когда речь идет о защите своей семьи! Даже самые кроткие превращаются в волков. Даже самые идеалистичные ведут себя как ужасные эгоисты. Каждый готов на все ради счастья своих детей, в том числе и на то, чтобы отречься от своих ценностей. Предложи кому угодно выбрать между убийством миллиона человек и тем, чтобы позволить умереть своему ребенку, — он выберет геноцид! Вот почему у священников нет семьи: стать матерью или отцом — значит сразу же превратиться в потенциального монстра.

Я поднимаю глаза. Ты тоже, Валери, погружена в свои мысли.

— Итак, — говорю я, — вы стояли у окна?

— Да, простите. Я подошла ближе и посмотрела, что происходит. Я видела твоего папу, он стоял над пешеходным мостиком.

— Он… он был один?

— Нет… Их было двое. Я очень хорошо это помню, как вы думаете. Там был ещё один мужчина. Впрочем, я говорю «мужчина, - но на самом деле не знаю. На нём был капюшон от чёрной кофты. Больше ничего не было видно, только силуэт в темноте.

Значит, Сюзанна не бредила, даже в свои сто лет! Этот незнакомец действительно был на пешеходном мосту после того, как мама упала, но до прибытия спасателей.

— Зато я не видела вашей мамы. Никого другого тоже. Кроме старого Лазаря, за несколько минут до этого. Он выгуливал свою собаку, как часто бывало. Но это было так давно, может, я путаю ночи.

Нет, Валери, ты не ошибаешься.

Мимо кухонного окна промелькнула тень. Пятилетняя белокурая девочка, словно ракета, с хохотом пронеслась по саду, запрыгнула на качели и висела на них, пока не сорвалась.

— Мама, я хочу жить здесь!

Ты берешься за голову.

— Давай покончим с этим. Больше я ничего не видела в тот вечер. Вот почему я не рассказала об этом полиции.

— Вы заметили вспышку, как будто кто-то, например, тот парень в чёрной кофте, сделал снимок?

— Нет, я уже не помню. Или, может, я не разглядела.

— Но ведь другой свидетель сказал нам, что…

Входная дверь хлопает. По коридору раздаются детские шаги.

— Папа, я хочу большую комнату с балконом.

Делаешь вид, будто ничего не слышала, сосредотачиваешься на своём рассказе.

— Я смотрела всего несколько секунд, отвлеклась от уроков только потому, что услышала крик. Не могу сказать, кто его издал. Женщина? Мужчина? Молодой или пожилой? Потом, конечно, я осталась и наблюдала за всем, когда завыли сирены и приехали полицейские.

— А парень в чёрной кофте? Вы заметили что-нибудь ещё — рисунок, знак, символ, по которому его можно было бы опознать?

— Опознать, может, и нет, но я помню рисунок, вышитый у него на спине.

Меня охватила сильная волна жара. Ты — моя последняя надежда, Валери. Я протягиваю тебе рисунок, выполненный по показаниям Сюзанны Бюиссон.

— Эти два символа? Что-то вроде перевернутых букв «P» и «Q»?

— Да, это они, но это ни «P, - ни перевернутая «Q»!

— Мы тоже думали, что это арабский, но…

Ты перебиваешь меня, вдруг обретя уверенность.

— Это ни арабский, ни латинский, ни греческий. Это два предмета, которые я преподаю, наряду с французским, поэтому я умею их распознавать. Лучше я вам их нарисую. Они действительно похожи на две буквы, но принадлежат к последнему из алфавитов, который можно было бы ожидать увидеть в квартале Сорано.

Пока она старательно рисует, я тупо повторяю, не понимая, к чему ты клонишь.

— Последний из алфавитов, который мы…?

— Это иврит! Буква «Коф» и буква «Мем, - девятнадцатая и тринадцатая в этом алфавите… они соответствуют буквам «К» и «М» в нашем алфавите.

מק

— На иврите? Вы уверены? В нашем районе не было ни одного еврея!

— Нет, насколько я знаю. Но ведь не все из них ходят с кипой на голове. Сегодня я уже почти ни в чём не уверена, но у меня остался хотя бы один навык, кстати, никому не нужный, а тем более моим ученикам: знание классической литературы! Я умею распознавать буквы древнего алфавита. И я уверена, что именно их я видела на чёрном свитере того мужчины в ту ночь. K и M.

Я молчу, погрузившись в раздумья. В дверь кухни стучат. Риэлтор просовывает голову.

— Хорошие новости, мадемуазель Пети. Господин и госпожа Грамон, похоже, заинтересовались.

Госпожа Грамон открывает дверь за ним.

— Мы просто очарованы, мадемуазель Пети. Здесь всё так мило! И обставлено с таким вкусом. Мезонин в девичьей спальне просто божественен! Наша маленькая Маева уже представляет себя там…

Чувствую, что на этот раз ты не сможешь сдержать слёз.

Мизар, моя последняя звезда.

Пользуясь случаем, я ухожу.

Семьи между собой бывают ещё более жестокими и безжалостными, чем стаи голодных хищников.

Лучше никогда не создавать семью!

29

Антуан

— Отойди, Болдук!

Ты пытаешься отогнать моего кота, словно завидуешь ласкам, которые я ему обещаю. Я в знак протеста позволяю ему сесть на листья, разложенные на столе.

— Оставь его, Антуан. Мне нравится твой толстый кот!

— Да, я вижу! Обычно он убегает под кровать, как только в «Мон-Фортин» появляется посторонний. Но тебя, Элиза, он, наверное, уже встречал в другой жизни…

Элиза…

— У кошек их семь, не забывай!

Я улыбаюсь. Ты рассказывал мне, не вдаваясь в подробности, что твой отец подобрал его чуть больше десяти лет назад. Его звали Болдук, он потерял своих хозяев, и твоя мама сразу же его усыновила.

Я знаю, что мой кот меня не выдаст. Он может приходить ко мне за лаской сколько угодно — как ты можешь себе представить, разве он не спал в моей постели, когда был котенком? Он мой, навсегда!

И слышать, как он так мурлычет, прижимаясь ко мне, даёт мне мужество, которое мне нужно, чтобы продолжать.

Мы сидим с тобой за гостиным столом. Тихо и сосредоточенно. Рядом друг с другом, но ты не сделал ни одного неуместного движения, едва ли - ты слегка коснулся моей руки, протягивая мне ручку, или моего бедра, поддвигая свой стул, чтобы мы могли прочитать слова, которые ты набросал своим аккуратным, почти женственным почерком, с аккуратными завитками и кружочками вместо точек над «i.

Мы сидим уже тридцать минут, а с