— А к Петербургу?

— А к Петербургу — мы не готовимся. Мы ждём, что он придёт сам. Когда придёт — увидим, с чем. Тогда и будем отвечать.

Сычёв кивнул. Встал. Собрал свой самоваровский стакан, сахарницу.

— Хороший чай был, Павел Андреевич.

— Хороший, Фёдор Игнатьич.

Он ушёл. Я остался один. Свеча оплыла наполовину. За окном продолжался снег.

Я подумал: у Тараса Лукича сейчас, на двадцатое ноября, пять недель до того момента, как его петербургская карта дойдёт до нас обратной почтой. Пять недель — это много. За пять недель в городе может произойти многое: может сгореть дом, может случиться эпидемия, может уйти Гордеев из жизни по здоровью (ему шестьдесят три, и он, по моим сведениям, подагрик), может — я сам сделать ошибку, которая обесценит все пять моих козырей разом. Пять недель — это не спокойное время.

Я задул свечу. Надел пальто. Пошёл домой.

На Соборной площади Шнурковы закончили пятый столб. Двое рабочих замотали основание соломой — от ночной сырости — и пошли отдыхать. Завтра поставят шестой. К Николину дню должны стоять все тридцать.

Я шёл домой пешком. Снег скрипел под ногами — тонко, по-зимнему. На углу у трактира Фролова мне встретился Добросклонов — он возвращался с обхода.

— Пётр Алексеич.

— Павел Андреевич. Докладываю: в городе спокойно.

— Хорошо. Петр Алексеич, одна просьба. В трактире «Якорь» повысьте внимание. Не шум делать — просто внимательнее смотреть, кто и с кем.

— Есть. С сегодня вечером.

— Спасибо. И — спокойной ночи.

— Спокойной, Павел Андреевич.

Добросклонов пошёл дальше. Я дошёл до дома. Прохор открыл ворота. Николай в кабинете наверху уже занимался — я видел его свечу в окне. Занимался подолгу в последние две недели, с тех самых пор, как съездил на завод. Я поднялся в переднюю, снял пальто.

За окнами второго этажа Бережанск засыпал. А где-то между Казанью и Петербургом сейчас сын Тараса Лукича сидел в вагоне и писал письмо зятю. Или уже приехал и передавал его лично.

Пять недель.

Глава 14

Десятник Савельич явился в управу двадцать девятого ноября в шесть утра. До официального начала рабочего дня оставалось два часа; до заведения вежливых купеческих часов, когда городские деловые разговоры начинаются, — три. Но Савельич пришёл в шесть, потому что по его понятию это было разумное время, чтобы обговорить дневные работы до того, как эти работы начнутся, а не во время их.

Я его ждал. Я встал в пять, чтобы не опоздать к Савельичу. Это был, пожалуй, первый случай в моей жизни, когда городской голова Бережанска оказывался в своём кабинете раньше десятника строительной бригады, а не наоборот. Ракитин в Нижнеярске посмеялся бы над собой — я про себя посмеялся.

— Павел Андреевич, — сказал Савельич, входя и снимая шапку. Шапка у него была из овчины, с вытертым мехом на макушке (там, где ложится рука, когда её снимают). Рукой он провёл по волосам — коротким, седым, сероватым. — Добрый час.

— Добрый, Тимофей Савельич. Чаю?

— Лучше погодя. Сейчас скажу и поеду.

Савельича нанял Морозкин — через приказчика Назара, через знакомых приказчика Назара, через рекомендации на стройке прошлогоднего балкона новой больницы в Нижнем Новгороде, на которой Савельич поработал десятником. Возраст — шестьдесят один. Из мещан. Ровесник Морозкина. Борода — длинная, седая, аккуратно разделена посередине. В бригаде у него двенадцать человек, каждый подобран лично. Сам он редко брал инструмент в руки, но каждый удар ломом в своей бригаде умел оценить на слух — по его собственному выражению — «как музыкант ноту».

Разговор был короткий и практичный. Лесопилка кочубеевских мещан в селе Тихая Пристань, двадцать вёрст от Бережанска (запасной поставщик, с которым Морозкин договорился ещё в сентябре — он любил запасные варианты по всем позициям). Столбы — дубовые, две с половиной сажени высотой, восемь вершков в сечении. Двенадцать штук уже привезены и лежат у стены управы, накрытые брезентом. Вторая и третья партии — по двенадцать — должны быть из Казани, от Долгополова, поставщика, с которым управа заключила контракт в октябре. Долгополов обещал первую казанскую партию к пятому декабря.

— С Соборной начинаем, — сказал Савельич. — От полицейской части до собора. Десять столбов на Соборной, шесть на Торговой, шесть на Набережной, остальные восемь — по привокзальным перекрёсткам. Порядок такой: яму роем, столб подаём, выравниваем, обсыпаем, трамбуем, устанавливаем кронштейн, вешаем фонарь, проверяем. Три часа на столб, если мороз не крепче десяти. Нас двенадцать, так что бригадой — два столба в день. Плюс пеший обход с регулировкой фитилей.

— Пятнадцать рабочих дней на все тридцать.

— Пятнадцать. Плюс отступление на случай плохой погоды и плохого поставщика. Смету, Павел Андреевич, не подведу, если Долгополов не подведёт.

— Он подведёт, Тимофей Савельич. Мы с вами это оба знаем. Вопрос в том, когда.

Савельич поднял брови.

— Павел Андреевич. Вы уверены?

— Уверен. Морозкин держит запас у кочубеевских мещан. Двенадцать лишних столбов. Если казанская поставка сорвётся — берём у Тихой Пристани, на рубль за сажень дороже. Смета потерпит примерно сто пятьдесят рублей перерасхода. Не катастрофа.

— Записал. — Савельич достал из кармана потёртую тетрадочку, сделал пометку карандашом. Почерк у него был неожиданно красивый — старомещанский, с длинными хвостами у согласных. — Значит, я готов к тому, что поставка сорвётся в любой момент.

— Вы — готов. Я — тоже.

Он надел шапку. Поклонился вежливо, без подобострастия. Вышел.

Я пошёл с ним до крыльца. На улице было восемь градусов мороза по моему внутреннему ощущению, которое за шесть волжских зим Ракитина плюс первую стрешневскую научилось отличать восемь от десяти и от двенадцати градусов без термометра. Над городом висело серое утро, только-только начинавшее светлеть на востоке. Из устьев дымоходов шёл тонкий прямой дым — признак устойчивой холодной антициклонной погоды.

Бригада Савельича уже стояла у первого столба, который лежал параллельно Соборной, на двух деревянных подкладках. Двенадцать человек в тулупах, с ломами и лопатами, с серьёзными лицами людей, для которых это обычная работа и ничего из ряда вон выходящего.

Я остался посмотреть, как они начнут. Это была не церемония — это было наблюдение городского головы за работой, которую он заказал. В России и в двадцать первом веке, и в девятнадцатом такое наблюдение было частью профессиональной гигиены.