о том, что не предупредила врача о своем приходе, хотя в последний раз мы виделись не менее двух лет назад. Я завопила с порога: «Николай Васильевич, я прошу вас отдать мне мои записи!» Он как раз водил руками около головы застывшего в странной позе пациента и в изумлении обернулся. Я заметила, что он сильно постарел –  пергаментно-желтое лицо совсем иссушилось.

– Нино, у меня прием!

– Господи, что с вами? Ужасно выглядите! Работа вас измотала окончательно», –  вырвалось у меня.

– Девочка моя, что вы здесь делаете? Подождите немного, я сейчас подойду. –  Одной рукой он опрокинул оцепеневшего в этом странном положении мужчину на кушетку, другой подтолкнул меня к двери.

В ожидании я расположилась в большом кресле для посетителей, твердо намереваясь прояснить ситуацию. Сейчас он принесет мне тетради, и мы с ним разберемся, что именно со мной происходит, только и всего.

Николай Васильевич задерживался, и я постаралась подготовиться к нашему непростому разговору –  по возможности вспомнить все, что забыла. Я абсолютно точно много раз видела Алексея Александровича в дверях уже после нашего разрыва: «Мы с ним исступленно трахались так, как делали только в самом начале знакомства, да и то… нет, мне кажется. Здесь было возбуждение, граничащее с психозом, не помню, чтобы мой муж когда-либо вызывал у меня настолько сильную эмоцию». Видела Фросю в Доме книги: «Не подходи ко мне, Нино! Ты знала, что он мне нравится. А тебе он ни капли не нравился! Зачем ты сделала это со мной?» Мне несколько раз приходила в голову мысль найти ее и извиниться, все-таки в моем возрасте не так просто заводить новых друзей, а мы с ней как-то находили общий язык, но в итоге я бросила эту затею. Что я ей скажу? Прости, Фрось, я немного сумасшедшая? Потом много было дверей, указывающих на то, что у меня клиническая депрессия: «Я не могу вдохнуть месяцами. Николай Васильевич определил меня к психиатру. Тот сказал, что мне нужно оставаться в клинике не меньше восьми недель». В этих «воспоминаниях» я принимала препараты… много препаратов.

Как только Николай Васильевич появился и жестом пригласил меня пройти в кабинет, я накинулась на него, повторяя: «Это все сбылось! Все. Каждая деталь! Это не фантазии под гипнозом. Это будущее!» Я долго и весьма подробно объясняла ему, что за нашу терапию неоднократно путешествовала во времени. Николай Васильевич меня не слушал. Он говорил точно, профессионально, в своей обычной чудаковатой манере, и ни одно его слово не относилось к тому, что я только что сказала. Мне стало очень страшно. Вы вообще слышите меня?

– Нино, оставайтесь в контакте со своим телом. Что вы сейчас ощущаете? Сколько часов в сутки вы спите? Принимаете ли вы назначенный препарат регулярно? Вы знаете, какой сейчас год?

Я будто из глубины слышала свой сонный голос, отвечающий на эти ничего не значащие для меня вопросы. Тут до меня и дошло. Я не путешествовала в будущее. Я просто никогда не жила в настоящем.

Глава 51

Детский хор распадается на сказочное многоголосье. Он состоит из двадцати маленьких мальчиков: они по очереди берут собственную тонкую ноту и тянут ее, состоящую из воздуха и легких детских воспоминаний, прямо к небесному своду.

«Садись, садись», –  говорят мне, и я послушно опускаюсь на деревянную лавку.

Я равнодушно рассматривала прибывших. Вот стоит Алексей Александрович: уголок его рта смешно дергается в нервном тике. Убитый горем Леван плачет, как мальчик закрывая руками лицо. Я откуда-то знаю, что Тамази не пришел, потому что не смог даже встать с кровати.

Все остальные повторяли одинаковым голосом глупые причитания, одинаково бросали на меня фальшивые сочувственные взгляды, одинаковые лица обменивались поверхностной скорбью. Чужая смерть обнажила липкие, мерзкие, вязкие, человеческие недостатки: люди болезненные, люди-истерики, любопытствующие вуайеристы. Кто-то положил руку мне на плечо. Кто-то сказал: «Он отправился к звездам».

Дивная музыка стекала по иконам и не пропускала ко мне посторонние звуки. «Вот оно, настоящее безумие», –  подумала я. Посмотрела на свои туфли: ноги перемазаны грязью до самого верха. «Значит, я упала», –  думаю.

Ко мне подошла женщина со смутно знакомым лицом.

– Мне так жаль, –  сбивчиво говорила она. –  Ужасно жаль. – Она стала выплескивать на меня соболезнования, давясь хрипами: – Такой добрый, такой умный, почему это произошло… –  Ее рот искривился в судорогах вежливой скорби и наконец исторг из себя позорное любопытство: – Он хотя бы не мучился, Нино?

– Нет.

Ему было очень больно, Оксана Владимировна. Я думаю, он сразу пожалел о том, что сделал, потому что Матвей нашел его в куче рвоты. Он пытался избавиться от таблеток. Он пролежал совсем один пять часов. За пять часов я ни разу не вошла в его комнату. Я ничего не слышала, хотя стояла в нескольких метрах. За время, пока мой старший сын умирал, я успела сварить кофе и ответить Дэну на два письма.

Матвей вернулся около двух часов дня. Забежал в спальню, я поцеловала его, а когда он дернул меня за руку, сказала: «Даманебет тави, бавшвебо, шэмаргэи![40] Дайте послушать подкаст».

Младший брат пошел искать старшего. Он прыгал на нем, думая, что тот прикалывается.

– Вставай, –  сказал он, а потом увидел рвоту и почувствовал ее запах. Потом бил его по плечу. Потом по щекам. Потом кричал: «Мама».

Мне кажется, я звала его, хотя сразу поняла, что он умер. Я делала искусственное дыхание. Считала вдохи. Сбивалась. Начинала заново. В комнату вбежали врачи, когда у меня уже не было сил изображать из себя врача. Матвей сидел рядом с братом, плакал, гладил его холодный лоб и закрытые глаза. Я говорила им: «…он не специально, ненарочно, он просто ошибся». Пока Датошу забирали, я думала: «Где его паспорт?» – и потом: «Что я скажу маме?» В комнате я нашла запечатанное письмо для «@blondangerr». Я открыла ее соцсети и подумала, что я никогда не передам ей письмо от моего мальчика. Ведь тогда все поймут, что он сделал это с собой намеренно.

– …стоит страшным, вопиющим к небу вопросом: «Господи, почему Ты это допускаешь?»

Посередине зала стоит гроб с распахнутой крышкой. Я не смотрю. Я знаю его лицо наизусть. Зачем мне смотреть? Его уже там нет. Матвей стоит рядом с братом, не отходит от него ни на шаг. Около него застыла моя мать: ее худые руки сжимались и разжимались, как будто она что-то мяла. Я вдруг поняла: она хоронит внука, а я – ребенка.

– Принятие