Остен повернулся ко мне. В его глазах было слишком много вопросов, но ни один он не задал. Не здесь. Не сейчас. И за это я была ему благодарна сильнее, чем могла сказать.

Марта шагнула ближе к краю платформы, но в пределах света.

— Эрик Грай, назовите состояние рейса.

Проводница в ней победила испуг, и я вдруг поняла, почему станция держала Марту рядом с расписанием. Она умела задавать правильные вопросы дороге, даже когда дорога отвечала голосом пропавшего человека.

— Состав неполный, — пришёл ответ. — Пассажиры живы. Не все. Время рвётся. Для нас прошло... — Голос стал глуше, словно его закрыли ладонью. — Не три года. Дни. Может, недели. Трудно считать без расписания.

Остен сжал перчатку.

— Сколько людей?

— Было сорок один. Сейчас тридцать восемь. Один вагон потеряли при первом разрыве. Третий... третий удерживает путь.

У меня внутри всё сжалось.

Третий вагон.

Тот самый, за исчезновение которого обвиняли Наяру. Тот, где могли быть дети с центрального узла. Тот, что исчез без света и крика.

— Третий вагон с центрального узла у вас? — спросила я.

Туман за рельсом зашевелился, и в нём на миг проступили силуэты окон. Неясные, дальние, но настоящие.

— Он пришёл позже, — ответил Эрик. — Его втянуло по сломанной стрелке. Люди испуганы. Дети живы. Но путь держится плохо. Если узел не выправить, нас выбросит не на станцию.

— Куда?

— Между.

Одно слово, а вокруг будто стало меньше воздуха.

Остен сделал шаг, но не вперёд — ко мне. Так близко, что я почувствовала тепло его плеча.

— Что нужно? — спросил он.

— Диспетчерский зал, — ответил Эрик. — Старый. Не тот, что в карте. Настоящий. Под часами. Борей знал. Наяра знала. Запустить станцию на полную мощность. Не только путь. Всё. Кассу, багажную, платформы, расписание, печи, сигнальные фонари, северный семафор. Станция должна вспомнить себя целиком.

Тимон выдал короткий смешок без веселья.

— Нам бы сначала заставить её не течь в трёх местах.

Эрик, кажется, услышал.

— Если запустите частично, рейс разорвёт. Если поздно — путь закроется. Если вмешается Крамм...

Голос оборвался.

— Что Крамм? — резко спросил Остен.

Туман замер.

Потом прозвучало:

— Он поставил удерживающую печать. Не один. Но он знает, где она. Не пускайте его к узлу.

В этот миг фонарь Марты вспыхнул так ярко, что я зажмурилась. Когда открыла глаза, третья платформа уже тускнела. Голубые огни вытягивались вверх, серый путь за рельсом становился плотнее, голос Эрика отступал.

— Эрик! — Остен подался вперёд.

Я удержала его обеими руками.

— Остен, нельзя!

— Эрик!

Ответ пришёл уже издали:

— Перчатку держи у диспетчерского круга. Имя нужно пути. Остен... не закрывай её. Она держала нас.

Платформа дрогнула.

На досках перед нами проступила новая строка, серебристая, неровная:

«Связь истончена. Диспетчерский зал ждёт хозяйку».

Марта схватила журнал и записала всё, что успела. Тимон потянул цепь, и мы отступили к первой платформе. Я шла последней перед Остеном, всё ещё не выпуская его рукав. Он двигался сам, но так, словно часть его осталась там, в серой глубине, рядом с голосом брата.

Когда мы ступили на первую платформу, третья исчезла.

На её месте снова стояли снег, склад и тёмная пустота.

Остен сжал перчатку в кулаке и опустил голову.

Я не стала говорить, что теперь у нас есть доказательство, направление, надежда. Слова были бы мелкими. В такие минуты рядом надо просто стоять.

Агата подошла первой.

— Он жив? — спросила она.

Остен поднял голову.

— Да.

Одно слово. Но оно изменило лица всех, кто стоял на платформе.

Марта закрыла журнал.

— И не только он.

— Да, — сказала я. — Северный рейс. Третий вагон. Люди живы, но путь держится плохо. Нужно найти старый диспетчерский зал.

Тимон посмотрел на коридор под часами.

— Под часами, говорите? Комната смотрителя, дневник, теперь диспетчерская. Хороший коридор. Очень щедрый на неприятности.

— Значит, идём, — сказал Остен.

— Нет, — сказала Агата.

Мы все повернулись к ней.

Она стояла посреди платформы, закутавшись в шаль, с лицом женщины, которую невозможно сдвинуть приказом даже князя.

— Не «идём». Сначала едим, пьём горячее и собираем людей.

— Агата, — начал Остен.

— Не «Агата» мне тут. Вы собираетесь запустить всю станцию, которая десять лет работала через пень, дырявую крышу и Клеша. Вам нужны не четыре полумёртвых героя с фонарём. Вам нужны руки. Дрова. Чистые проходы. Открытая багажная. Касса. Печи. Селма с книгой. Марта с расписанием. Тимон с инструментами. Федя и Рик на платформах. Люди Каменного Брода, если они захотят помочь. Злата, потому что Борей знал этот узел. И я, потому что без кухни у вас вся ваша полная мощность рухнет на второй минуте от голодного бессилия.

Тимон кашлянул.

— Страшно, когда она права с утра.

— Сейчас ночь, Клеш.

— Тем страшнее.

Остен смотрел на Агату несколько секунд. Потом кивнул.

— Вы правы.

Агата даже не моргнула, но я заметила, как у неё едва дрогнули уголки губ.

— Вот и славно. Запишите это где-нибудь, Марта. Князь признал, что буфет важнее героизма.

— Записывать дословно? — уточнила Марта.

— Нет, — сказал Остен.

— Да, — сказала Агата.

И станция, проклятая упрямая станция, тихо скрипнула так, что это очень походило на смешок.

Мы вернулись в зал.

Люди уже проснулись окончательно. Кто-то стоял у окон, кто-то ждал у лавок, кто-то шептался, прижимая к груди одеяла. Жители Каменного Брода поняли: происходит что-то, связанное не только с их деревней. В таких местах слухи не нужно переносить — они сами бегают быстрее мышей.

Я поднялась на ступеньку у буфетной стойки. Не потому что мне хотелось выступать. Ноги гудели, сердце всё ещё билось после голоса Эрика, руки пахли холодным металлом фонаря. Но если сейчас не сказать людям правду в том объёме, который они могут выдержать, страх сам наполнит пустоту.

— Слушайте меня, — сказала я.

Зал стих не сразу. Агата просто поставила на стойку половник. Звук вышел такой внушительный, что даже собаки у печи подняли головы.

— Третья платформа открыла связь с застрявшим Северным рейсом, — продолжила я. — На нём есть живые люди. Среди них могут быть пассажиры старого рейса и третьего вагона с центрального узла. Чтобы вернуть их, нужно запустить станцию на полную мощность. Это опасно. Механизмы старые, часть ходов повреждена, часть правил мы только начали понимать. Никто не будет заставлять вас помогать.

Я успела увидеть лица.

Злату — бледную, но уже шагнувшую вперёд. Милену Рут — сжимающую край платка. Ярину из Каменного Брода — у дальней лавки, рядом с Трофимом. Селму — у кассы, с пером в руке. Федю и Рика — ещё сонных, но уже настороженных. Пахома — мрачного, сжавшего