а исключительно на уровне тех самых символов, с помощью которых мы находили свой путь в нашей реальности – и нередко также терялись, путались и сбивались с толку. Кэмп предлагал себя как выход для этого повсеместно переживаемого чувства потерянности в лабиринте настоящего. Только уже не в форме слишком разумной рациональности просветительских утверждений, а скорее в форме зачастую чрезмерной глупости грандиозно-диковинного модного заявления: «Пой „аллилуйя“!»

В мире кэмпа ничто и никто не определялось тем, кем их называли и обозначали другие. Кэмп праздновал разрыв с установленными ролями. Таким образом, с одной стороны, он всегда был иронически сломанным, а с другой – гедонистически центрированным.

Неудивительно, что «кэмп» был открыто антитерапевтичен, антианалитичен, антитеоретичен и антиполитичен. Настолько же антитеоретичным, антитерапевтичным и аполитичным представлялся читателям текст Сонтаг о кэмпе. Создавалось впечатление, что он был написан под кайфом (или «как будто под кайфом»?) всего за несколько парижских летних дней 1964 года, без какой-либо глубокой проработки или предыстории.

Но, конечно же, это было не так. Нетеоретичный. Просто набросок. Аполитичный. Это был текст одного из самых проницательных мастеров слова своего поколения, бывшей студентки Чикагского Common Core, бывшей докторантки по моральной философии в Гарварде, студентки по обмену в Оксфорде у Остина и Райла, автора четырехсотстраничного трактата о Фрейде как о неверно диагностированном современном культурологе. И прежде всего и в первую очередь: это был текст глубоко измученного человека, постоянно критикующего себя и господствующий дух своего времени и своего окружения, с насущной, почти жизненно необходимой потребностью в постоянном самопросвещении посредством самопреобразования. Это можно прочитать в тексте самым некэмповым исповедальным образом – прямо на первой странице: «Я испытываю сильную тягу к кэмпу и почти такое же сильное раздражение. Потому я хочу говорить о нем и потому же – могу» [362].

Кэмп – это другое. Cонтаг затронула в своем тексте нечто существенное – даже самые строгие критики не стали бы этого отрицать. Что-то, до сих пор пребывавшее скрытым, неосознанным. Но что именно? С какой целью? И давайте будем честны: разве у этого мира, находящегося под угрозой ядерного самоуничтожения, и у ее Соединенных Штатов не было сейчас других цивилизационных забот, кроме этой новой формы беспечности? Конечно, были. Тем более что в основе общественного благополучия лежало нечто гораздо большее, чем просто кэмп, нечто, о чем было нелегко говорить в Нью-Йорке в 1964 году. Особенно в определенных кругах.

Эти невыразимые аспекты также затрагиваются в тексте Сонтаг, который вскоре начинают оживленно обсуждать по всему городу. Причем, несомненно, затрагиваются в самом зловещем варианте: в форме явного умолчания. В коротком отрывке, рассматривающем «кэмп» с языковой и концептуально-исторической точки зрения, Сонтаг впервые отмечает существенную амбивалентность рассматриваемого слова: «мировосприятие кэмпа есть нечто, что живо двойным смыслом, в котором могут быть осмыслены некоторые вещи» [363]. Сразу же после этого она почти иронично обращается к тому, что она называет «straight „public“ sense» («прямым, обычным смыслом» [364]) или даже «вульгарным использованием слова» [365]. Сонтаг фокусируется на уничижительной манере назвать кэмпом женщину, которая в своих слишком частых интрижках демонстрирует более или менее тонкие приемы соблазнения («Кэмп есть вид извращения» [366]). И ничего более.

Настоящий «ordinary sense»[367] слова «camp» в так называемом нормальном употреблении остается совершенно гротескным, а именно: деятельность по установке палатки или другого временного убежища в виде глагола: «to camp». Как в слове «camping» (разбить лагерь). Или просто в качестве существительного как осязаемый результат таких усилий, то есть лагерь: например, «лагерь отдыха», «тренировочный лагерь» или «скаутский лагерь».

И – неужели это действительно нужно было прямо произносить – «концентрационный лагерь». Это безмолвное место, нулевая точка человеческого существования, где никто не может быть ничем иным, кроме как тем, к чему его отнесли другие, и, таким образом, следуя логике вещей, переставать быть самостоятельным человеком, а вскоре и вовсе переставать быть. Лагеря тоталитаризма, это уж точно, не были кэмпом. Да, если применить инструменты радикальной диалектики, усвоенной от Симоны Вейль, она утверждала абсолютную «инаковость» кэмпа. То, против чего кэмп фактически восставал. То, что лишало его когда-то возможного будущего.

Area 51[368].

Оборачиваясь таким образом против самого себя, кэмп предстает как отчаянная попытка замаскировать всеобъемлющий недуг целой культуры новыми старыми средствами. Это особенно верно в отношении обоих окружений, которые Сонтаг выбрала и усвоила как свои собственные самое позднее после переезда в Нью-Йорк. Именно поэтому в заметке 51 вышеупомянутого текста – мы почти в конце – она обращается к двум своим экзистенциальным опорным лагерям совершенно прямо и с почти вызывающей трезвостью:

51. Особая связь между кэмповским вкусом и  должна быть объяснена. Несмотря на то, что в общем случае неверно, будто кэмп является вкусом, нет сомнения в их сходстве и частичном совпадении. Не все либералы евреи, но евреи демонстрируют определенную приверженность к либерализму и реформам. Так же и не все обладают кэмповским вкусом. Но , в основном, составляют авангард – и одновременно самую чуткую аудиторию – кэмпа.

(Эта аналогия выбрана не случайно. Евреи и  являются наиболее выдающимися творческими меньшинствами в современной городской культуре. То есть творческими в самом что ни на есть прямом смысле: они творцы мировосприятий. Таковы две ведущие силы современного мировосприятия – иудейская моральная серьезность и  эстетизм и ирония.)

52. Причины для расцвета аристократической позы среди , по-видимому, близки к тем же у евреев. Каждому мировосприятию способствует необходимость некой группы в самообслуживании. Еврейский либерализм есть жест самоузаконения. То же в случае кэмпа, который определенно пропагандирует нечто подобное. Нет нужды говорить, что эта пропаганда направлена прямо в противоположную сторону. Евреи возлагали свои надежды интегрироваться в современное общество на развитие морального чувства. добивались интеграции, опираясь на чувство эстетическое. Кэмп – растворитель морализма. Он нейтрализует моральное негодование, поддерживая легкость и игру [369].

По крайней мере, для Сонтаг вопрос был смертельно серьезным. С кэмпом в качестве новой путеводной звезды она чувствовала, что он возвещает о разрыве ранее парадоксально устоявшегося консенсуса чувственности, с явным потенциалом внутреннего раскола поля всего еврейского либерального городского существования. Раскола того самого поля, в котором оказалась Сонтаг, которым она руководствовалась и в котором, по сути, преуспела, чьим парадигмальным будущим воплощением она стала в глазах многих. Не в последнюю очередь благодаря публикации ее «Заметок о кэмпе»!

Сонтаг, женщина – авангард нью-йоркской журнальной эссеистики, почувствовала и вскоре поняла нечто такое, что побудило ее выпустить этот текст в свет. Текст, последствия которого она не могла не предвидеть ни во время написания, ни в ретроспективе.

С другой стороны, текст, политические последствия которого когда-то были