взглядом зигзаги на моём лице, пытаясь запомнить каждую черту, каждый участок. Подаётся вперёд. Глаза так близко, что они двоятся в моих. Он упирается лбом в мой, берёт за подбородок с нажимом и целует. Без прелюдий, предисловий. Не с нежностью, как в лаборатории, а с напором, отчаянием, какой-то животной потребностью. Это поцелуй-наказание, жестокая битва за наши души.

Сопротивляюсь, упираюсь ладонями в его грудь, отворачиваю лицо, но он держит крепко, не отпускает, будто боясь потерять. Настойчивые губы требуют, обжигают, заставляют содрогнуться. Сжимаю зубы, но его язык прорывается сквозь преграду, и я чувствую солёный вкус его напора, смешанного с моим собственным протестом. И снова что-то ломается внутри меня. Волна ярости спадает, обнажая лишь жгучую, невыносимую потребность в этом мужчине.

Пальцы впиваются в его мокрые от дождя волосы, и я тянусь навстречу, отвечая с той же дикой, отчаянной силой. Поцелуй становится глубже, жаднее, в нём удушье и спасение, проклятие и молитва. Наши языки сплетаются в танце. По позвоночнику пробегает стройный ряд мурашек.

Мирон стягивает с меня парку, тянется к замку на джинсах, расстёгивает, не прекращая целовать. Дрожащими руками лезу под его футболку, чувствуя жар и рельеф спортивного тела, и то, как сокращаются его мышцы на животе, когда я его касаюсь.

Мы срываем друг с друга одежду в тесном салоне, движения путаются, руки дрожат от возбуждения и напряжения. В мгновение ока я остаюсь лишь в толстовке и трусиках. Холод обнажённой кожи на бёдрах обжигает.

Тяну его футболку вверх, мужская куртка падает на пол мне под ноги.

Целуемся жадно, прерываясь, чтобы перевести дыхание. Но даже в эти мгновения Мирон зацеловывает моё лицо, бормоча: как соскучился, как он меня хочет.

Внезапно крепкие руки хватают меня и тянут на себя. Я судорожно вздыхаю. Подгибаю правую ногу и обхватываю его бёдра. Упираюсь спиной в руль. Мирон, поняв это, нажимает кнопку, и сиденье отъезжает назад, спинка наклоняется. Он оказывается полулёжа, прожигая меня взглядом снизу вверх. Обнажённый по пояс, позволяет мне трогать его без остановки. Снова припадает к моим губам. Всхлипываю, когда слышу, как вжикает молния, освобождая возбуждённый член, который призывно упирается в мою пульсирующую от возбуждения промежность.

Тесно, неудобно, в воздухе смешиваются запахи влажной одежды, кожи и мужской терпкий, возбуждающий аромат. В этот миг не существует последствий, вчерашних обид. Есть только он, я и безумная потребность друг в друге.

Его руки повсюду — грубые, настойчивые, оставляющие ожоги на моей коже. Ладонь скользит по ягодицам и резко, без каких-либо церемоний, оттягивает в сторону полоску моего белья. Слышится шелест фольги, Мирон возится пару секунд и входит в меня без предупреждения, грубо, заполнив собой всё пространство, вытеснив воздух из лёгких.

Вскрикиваю — не от боли, а от шока, этой животной, всепоглощающей наполненности.

— Какая ты влажная. Господи, как хорошо в тебе, малышка, — бормочет он, двигаясь снизу, руками задирает толстовку, дёргает чашечки вниз и припадает к чувствительному соску, пуская ток в промежность. Целует один сосок, потом второй. Стону во весь голос от этой обжигающей страсти, зажмуриваюсь, когда Мирон ускоряется.

Секс на грани отчаяния, животный, стремительный — сведение счётов и примирение в одном безумном акте. Крепкие бёдра задают быстрый, неистовый ритм. Пальцы впиваются в мои, прижимая к себе, будто боится, что я исчезну.

Принимаю его — каждое прикосновение, каждое движение, как последний глоток жизни. Поддаюсь напору, подталкивая, поощряя. В тесноте салона наши тела сливаются в едином порыве — влажном, липком от пота и дождя, отчаянном. Хриплое дыхание у моего уха, мои стоны тонут в мерном стуке дождя по крыше.

Мир сжимается до размеров салона, стука дождя по стеклу, его тяжелого дыхания и моих сдавленных стонов. Нарастающее, неотвратимое напряжение вот-вот разорвется изнутри. И оно разрывается волной немого крика, судорогой, от чего выгибает спину. Я болезненно упираюсь спиной в руль, что лишь усиливает этот эффект, под его приглушенный стон, когда он изливается в меня.

Когда всё кончается, обнимаю его тёмную макушку, тяжело дыша, глядя в заднее стекло машины, на котором играют отблески уличных фонарей. Мирон держит меня, не выходя, целует грудь поочередно.

— Какая же ты красивая, — хрипит он, поднимая голову, смотрит мне в глаза, убирая прядь волос за ухо.

— Всё-таки добился своего, — отвечаю также хрипло от сухости во рту, обреченно улыбнувшись.

У меня нет паники от случившегося, когда сознание возвращается урывками. Но и восторга я не ощущаю. Приятная досада накрывает с головой.

Это безумие.

— Отвези меня домой, — бормочу я, возвращаясь на своё место. Одеваюсь и смотрю в запотевшее лобовое стекло, лишь бы не видеть, как Мирон приводит себя в порядок, завязывает использованный презерватив и выбрасывает в окно.— Эй! — возмущаюсь я.

— Чего? — он вскидывает брови с порочной улыбкой. — Натурпродукт, экологичная моя.

Он начинает меня щекотать. Я взвизгиваю, смеюсь и пытаюсь отбиться. Во время этой возни Градов целует меня, настойчиво проникая языком в рот. Грубо, напористо, и я не могу не реагировать, извиваясь и чувствуя, как внутри меня снова разгорается страсть.

— Поехали ко мне, — тихо предлагает, не терпя возражений. — Позвони родителям, скажи, что останешься у подруги.

Несмотря на то что тело еще слабое, разум затуманен после оргазма, а воля почти сломлена, я всё же нахожу в себе силы ответить:

— И не мечтай… Хорошего понемногу, — говорю я, тянусь за ремнём и случайно попадаю пряжкой ему по ноге.

— Коза, — слышу я его смеющееся ворчание.

Глава 43. Мирон

Резко дергаю козырек, прячась от закатного солнца, бьющего в лобовое стекло и заставляющего щуриться. Трасса, убегающая вдаль, кажется бесконечной сплошной лентой, такой же безжизненной, как и мое настроение. Жму на газ, стремясь вырваться из душных объятий города, но мысли тянут обратно, в запутанный клубок чувств и противоречий.

Вчера вечером отец вернулся. С Дианой. После их швейцарской эпопеи — особенной поездки по поводу ЭКО.

Давлю на педаль еще сильнее. Пытаюсь заглушить навязчивые вопросы, сверлящие мозг: готов ли я? К брату? К сестре? Не от мамы. Уже никогда не от мамы. А от этой… Дианы.

Одно ее имя вызывает легкую оскомину. Не то чтобы я ее ненавидел. Скорее, ревную. Глупо, по-детски. Нет, она не злая фурия из сказок. Она просто… другая. Чужая. Да, даже спустя пять лет после того, как рак забрал маму, я ревную отца к этой ухоженной, холодноватой женщине, которая так старательно пытается занять место, навсегда для меня занятое.

А тут еще ребенок!

От этой мысли сводит