по старым обязательствам, сырью, промысловому сбору, гильдейской записи, городским платежам и расходам по продаже — на руках осталось четыре тысячи четыреста рублей.

Самым большим был долг Горшкову — почти три тысячи, скопившиеся за несколько лет. С такими долгами неудивительно, что Степан надеялся решить дело браком Марьи. Я хорошо понимала: если бы нам пришлось возвращать Горшкову эти три тысячи после продажи пивоварни, ни о каком новом деле речи бы не шло. Купцы второй гильдии в таком положении быстро скатываются в третью — открывают мелкую лавку, а оттуда дорога одна: в приказчики к другим. В таких семьях сыновья уже не продолжают дело, а ищут службу, и лишь немногим удаётся выбраться обратно. А у меня трое сыновей, которым нужно оставить дело, и дочь на выданье.

Моя благодарность отцу не знала границ. Он не называл эту сумму долгом и не требовал возврата, просто погасил, но я всё равно вывела её отдельной строкой на полях. Иван это заметил и молча кивнул: такие вещи забывать нельзя, даже если мы и не можем вернуть деньги прямо сейчас. Мы отложили расписку отдельно — не для сегодняшнего счёта, а на будущее. Когда дело встанет на ноги, я хотела вернуть ему всё до последнего рубля.

За сгоревшую красильню со складами выходило три тысячи. После сделки у нас останется тысяча четыреста. Шесть сотен стоил сруб под красильню, три — сушильня. Починка складов, печи и дымоходы тянули ещё на двести с лишком, но за такие работы платили не целиком: мы дали задаток, остальное записали в счёт — до весны, как водится. Наличными на всё это уходило около четырёх сотен.

Котлы, чаны и манеры для набойки у нас были, как и большая часть сырья на складах. Единственное, что я заложила сверх необходимого, — почти триста рублей на свою затею с валами. И здесь тоже платили не сразу: внесли задаток, остальное — по готовности.

К весне мы выходили с обязательством в девять сотен рублей, зато и наличными у нас оставалось около восьми сотен — сумма достаточная, чтобы не сидеть сложа руки.

Ивану планирование пришлось по душе. Особенно радовали его аккуратные квадратики, что я рисовала перед каждым пунктом в списке, чтобы он ставил галочку по завершению или крестик, если к выполнению дела было препятствие.

Когда я пожала плечами в ответ на его вопрос, как называются такие списки, делая вид, будто и сама не знаю, он немного подумал и сам нашёл слово — расклад.

— Как в картах, — пояснил он. — Глянешь и всё наперёд видно: что первым идёт, что следом.

Как-то само собой вышло, без споров и лишних слов, что Иван взял на себя стройку, починку амбаров и печей, чистку и ремонт котлов, чанов и прочего. Мне же достались лавка, наём людей и счёт. Распределив обязанности, мы принялись за составление тех самых списков, которые Ивану так полюбились. Я прикидывала, сколько людей потребуется на первое время и как их расписать по найму: брать ли работников на приработок, или придётся платить подённо, и с чего вообще есть смысл начинать. Иван тем временем листал опись, помечая карандашом, что можно пустить в ход сразу, что сперва потребует починки, а что без толку держать и проще списать.

Каждый из нас работал молча, лишь изредка переговариваясь. Я подняла голову от бумаг и украдкой посмотрела на Ивана. Было приятно видеть с каким вниманием и ответственностью он подходил к делу, без суеты и показного рвения.

Спустя час в столовую вбежал Савелий. Зевая, он прижался ко мне тёплым со сна боком и затараторил, что Аксинья послала его звать Полину с девочками на кухню кушать, а Марьюшка накроет нам здесь, чтобы мы не отвлекались.

Сообщив новости, он тут же перескочил на другое: что слышал как во дворе ругался соседский конюх, а когда брат пошёл проверить, оказалось, ругался тот на гнедого, который так и норовит сбросить хомут, а ещё он узнал, что у соседей собака ощенилась за амбаром, и щенки там такие, что «прямо вот такие», — он показывал руками, расписывая их окрас, масть и поведение.

Я не мешала. Приобняв его, я поглаживала сына по спинке, давая выговориться. Он болтал без умолку, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, пока не послышались поспешные шаги в коридоре. В проёме двери появился Тимофей, умытый, бодрый и очень серьёзный. Он нахмурился, глядя на брата.

— Ты где запропастился? — проворчал он. — Я тебя по всему дому ищу. Тебе велели не мешать.

Савелий тут же начал оправдываться — что он и не мешал, он только сказать хотел, — но в ворчании и излишней строгости Тимофея я уловила тревогу. Поэтому я просто повернулась к нему и раскрыла объятия.

Куда только делся строгий старший брат: Тимофей шагнул вперёд и нырнул ко мне в объятия, крепко обхватив за плечи.

Я не спешила отпускать. Мама всегда говорила: если ребёнок обнимает, держать надо до тех пор, пока он сам первым не отпустит, когда успокоится.

Так я и сидела вполоборота, прижимая к себе Тимофея, а между нами, зажатый с двух сторон, устроился Савелий. Он не возражал — наоборот, довольно сопел, словно нашёл самое надёжное место на свете.

Наконец мальчики разомкнули руки, и Тимофей потащил брата к двери, приговаривая, что Аксинья велела подняться на чердак — искать люльку для малышки Полины. Савелий даже ахнул от восторга, наверняка представляя, какие «сокровища» их ждут на чердаке.

Когда дверь за ними закрылась, я услышала тихий хмык. Оглянулась на Ивана — он, как ни в чём не бывало, снова склонился над бумагами. Только на губах у него играла едва заметная улыбка.

— Название надо, — сказал он после паузы. — Чтоб в бумагах писать.

Я даже не задумывалась.

— Дом Кузьминых.

У Степана Кузьмина трое сыновей, и каждому здесь найдётся место — и в лавке, и в деле.

Иван кивнул. Он не улыбался, был серьёзен, но по тому, как блеснули глаза, я поняла — ему это пришлось по душе.

— Так и запишем, — сказал он.

Иван уехал на стройку, а я встретилась с Полиной в лавке, попросив Марью присмотреть за её детьми. Лавка преобразилась. К моему удивлению, с помощью Аксиньи и Марьи она за эти дни успела не только как следует её отмыть, но и навести порядок. Полина толково составила опись всего, что нашлось в