Я посмотрела на неё — на покрасневшие глаза, на дрожащие губы.

— Будем жить, — сказала я спокойно. — Потихоньку. День за днём. Я рядом. Вместе мы со всем управимся.

Она кивнула неуверенно и тут же вздрогнула, когда скрипнула дверь. Вернулась Аксинья. Лицо у неё было суровое, собранное. За ней вошёл мой отец.

Он остановился на пороге и на мгновение замер, оглядывая меня с Марьей и мальчиками.

— Доченька… — выдохнул он. — Детки…

Он подошёл, обнял меня, по-отечески крепко прижав к себе. Потом погладил Марью по голове и поцеловал её в лоб. Мальчишек прижал к себе, коротко потрепав по волосам.

Иван шагнул к нему — и они обнялись сдержанно, по-мужски, похлопывая друг друга по спине.

Отец тяжело вздохнул.

— Дочь… — сказал он негромко. — Поговорить надобно.

Я провела его в столовую. Он плотно прикрыл за нами дверь.

— Садись, — сказал он и сам опустился на лавку напротив.

— Батюшка… — начала было я, но он поднял ладонь.

— Погоди. Сначала — о главном.

И он заговорил — спокойно и по-деловому.

— Горшков рассказал всё, как есть. Вчера Степан остался у него при пивоварне — с самим хозяином да с Захарием. Праздновали они там продажу Степановой пивоварни али ещё что… — он поморщился. — Что у них на душе было — теперь не разберёшь. Утром, по словам Горшкова, муж твой был трезв и в храм собирался. Пошёл в варочную осмотреться…

Он вздохнул.

— Под ногами было сыро, мостки скользкие, пар. Сорвался, упал в чан. Говорят, головой о край ударился — потому и утоп так быстро.

— А если… — вырвалось у меня. — Если это не случайность? Горшков… да ещё и этот Захарий…

— Такая смерть, увы, не диво, — прервал он меня. — Давеча на пивоварне у Шмидта, Ивана Карловича, в Немецкой слободе, приказчик при осмотре бродильного чана оступился — да так и захлебнулся.

Он помолчал, словно взвешивая слова.

— А насчёт злого умысла… Горшков клянётся, что ни при делах. Только Захарий, говорят, струхнул. Слухи по городу уже ходят, что у него со Степаном и тобой на днях спор вышел, а тут ещё и смерть бывшего хозяина… Как Степана обмыли — так Захария и след простыл.

Отец развёл руками.

— Людская молва суда не ждёт: скажут — приказчик руку приложил, и всё тут. Потому Захарий теперь носу сюда не кажет и долго ещё не покажет. Я, однако, распорядился: если он объявится или вернётся в город — мне доложат.

— Договорюсь с батюшкой, отцом Сергием, на вторник, — продолжил он. — Отпевание, похороны, гроб я возьму на себя, дочка. Ты об этом сейчас не думай. Аксинье на помощь пришлю Дарью с племянницей её — подсобят с поминками.

— А пивоварня?.. — спросила я. — Наше дело?..

— Вот тут, Катерина, другое дело. Теперь ты — вдова. И как ни горько это звучит… — он помедлил, — положение твоё стало крепче.

— Как это?..

— А так. У тебя есть старший сын. Совершеннолетия не достиг, но имя в делах уже имеет. Опекунство до двадцати одного года — за тобой. Ни дальняя родня, ни посторонние не влезут. Все крепости действительны. Купчую на пивоварню он подпишет как наследник — при твоём согласии. Палата примет.

Он наклонился вперёд.

— Ты теперь не при муже. Ты — хозяйка при сыне. По-другому теперь всё.

Я на мгновение закрыла глаза. Страх отступил, уступая место ясному, трезвому пониманию.

— Значит… все сделки в силе? И продажа и покупка земли, красильного двора?..

— Да. Завтра явимся в палату, — спокойно ответил отец. — на подпись.

В дверь тихо постучали. Вошла Аксинья.

— Как Марья? — спросила я.

— Девка она у нас сердечная… — сказала Аксинья негромко.

Я кивнула. Сердечная — это верно. И ранимая.

— Так я её делом заняла, чтоб слёз не лила и не маялась.

— А Полину Самохину с детками я в комнатушке при лавке устроила, — доложила она. — Щей отнесла, хлеба. Благодарила она сильно, плакала, горемычная.

— Хорошо, — сказала я. — Умница ты, Аксинья.

Она только плечами пожала, но по внезапному румянцу было видно — похвала пришлась ей по сердцу.

— Кушать готово, — добавила она. — Хоть малость бы вам поесть… да и дети за стол не пойдут, покуда мамка не сядет.

Когда она вышла, в комнате снова стало тихо. Отец поднялся, у самой двери положил руку мне на плечо.

— Надобно по делам ехать. Утром заеду. Ты держись.

После его ухода я вернулась в кухню. Мальчики стояли тихие, тесно прижавшись к Ивану. Марья разливала щи и подняла на меня глаза — всё ещё красные, но уже без слёз.

Я подошла, приобняла мальчишек за плечи и потянула их за стол.

— Всё будет хорошо, — сказала я тихо.

Глава 26

Утро понедельника встретило нас холодом камня и резким, въедливым запахом чернил в палате гражданского суда. В здании было сыро и сумрачно.

Мы остановились у стены — оказалось, садиться здесь не полагалось. Люди ждали стоя, кто-то шептался, кто-то молчал, глядя в одну точку.

Семён Яковлевич ждал нас у входа — аккуратный, подтянутый, как всегда собранный. Тёмная папка с бумагами была прижата к боку.

— Всё готово, — сказал он негромко, подходя ближе. — Купчая крепость составлена по форме. Наследственное право подтверждено. Опекунство — при вас, сударыня, до совершеннолетия сына.

Он говорил спокойно, буднично — словно о деле привычном, и это ободряло: значит, всё идёт как должно.

За длинным столом сидел писарь. Он перелистывал бумаги медленно, с тем особым равнодушием, какое бывает у людей, видящих каждый день слишком много чужих судеб. Пальцы его были перепачканы чернилами, рядом стояла деревянная коробочка с мелким песком.

Когда до нас дошла очередь, отец встал рядом со мной, распрямив плечи, спокойно и уверенно. Было видно: он здесь не впервые.

— Тааак… — протянул писарь, не поднимая глаз. — Пивоваренный двор… продажа… вдова… сын-наследник…

Он поднял взгляд и посмотрел на Ивана.

— Имя?

— Иван Степанов сын Кузьмин, — ответил тот чётко, без запинки.

— Лет сколько?

— Шестнадцать.

Писарь кивнул, сделал пометку на полях.

— Подпись ставить умеешь?

— Умею.

— Покупатель здесь?

— Здесь,