В пику надменным австриякам. Не новым оружием, разумеется, это было бы слишком опасно, но хотя бы внаглую продать Блистательной Порте обратно все турецкие трофеи, что до сих пор пылятся, ржавеют и гниют без дела на наших складах. Пусть режут европейцев нашим же старым железом.

— Пали! — скомандовал царь.

Молодой государь лично, с юношеской лихостью поднёс тлеющий пальник к затравочному отверстию пушки.

— Бах!

Пушечное жерло рявкнуло, изрыгнув сноп огня и густое облако сизого, едкого дыма. Земля под ногами вздрогнула. Тяжелая картечь с жутким воем пронеслась над полем и в щепки разнесла сразу несколько толстых дощатых щитов, установленных на солидном удалении — в двух третях версты, почитай, почти в километре от позиций.

— Да есть же! — восторженно воскликнул Пётр Алексеевич, вглядываясь в даль сквозь рассеивающийся дым. — Попал! В самое крошево разнесло, зело изрядно!

Мальчишка — а по сути, он им еще и был, несмотря на рост и корону — поистине искренне радовался своим артиллерийским успехам. И действительно, глаз у царя был намётан: он нутром чувствовал, как правильно пушку направить.

Впрочем, теперь дело было не только в чутье. К нашей новой артиллерии моими стараниями были придуманы и приложены строгие расчетные таблицы, а также специальные приборы — эдакие отвесы в виде треугольников с насечками, чтобы точно определять угол возвышения ствола. Так что времена, когда русские пушкари палили «на глазок» и чисто по наитию в ту сторону, где стоит неприятель, безвозвратно уходили в прошлое. В пору открывать отдельное училище, так мы усложняем свою артиллерию.

— Государь, — улучив момент, негромко обратился я к Петру, — отчего бы тебе теперь не попробовать ударить дробовым паникадилом?

Царь тут же загорелся новой идеей. Отбросив пальник, он решительно зашагал по вытоптанной траве к другому орудию, где мои обученные люди уже изготовили к зарядке шрапнель.

Само придуманное мной название «паникадило» нещадно резало мне слух. Мне, человеку из другого времени, отчаянно хотелось назвать этот снаряд «люстрой» или, что логичнее, «шрапнелью». Но пока этих слов на Руси попросту не знали. А я совершенно не хотел быть тем самым раздражающим умником, который без нужды потащит кучу галльских и аглицких словечек в исконно русский язык. Придет время — сами нахватаются. И всё же, иногда приходилось выкручиваться, подбирая понятные местным термины для смертоносных новинок.

А новинка была страшной. Создать этот боеприпас, который в моей иной реальности был изобретен британцем Генри Шрапнелем, с технической точки зрения не представляло никакой сложности. Это было одно из тех изобретений, что относятся к категории «всё гениальное — просто».

Достаточно было отлить чугунную бомбу с тонкими стенками и оставить в ней отверстие. Внутрь засыпалась самая что ни на есть обычная свинцовая или стальная картечь, которую русские пушкари только-только научились грамотно применять. Затем в отверстие вставлялась полая деревянная трубка-взрыватель, плотно начинённая медленногорящим пороховым составом. Вот, собственно, и всё. Мы просто брали старую идею и переводили армию на принципиально иной, продвинутый уровень ведения огня.

Вся дьявольская хитрость заключалась в том, что порох в дистанционной трубке сгорает не сразу при выстреле. Если всё правильно рассчитать по моим таблицам и обрезать трубку на нужную длину, то разрыв чугунной бомбы произойдет не на земле, а прямо в воздухе, над головами наступающего строя противника.

Это увеличивало зону поражения смертоносным дождем из шариков не в три раза, а на целые порядки! Более того, поражающим фактором становилась не только начинка, но и рваные куски чугунных стенок самой разлетающейся бомбы. В прошлом-будущем, в девятнадцатом веке, эта штука наделала немало кровавых бед на полях сражений, и во многом именно благодаря грамотному применению шрапнели Веллингтон вырвал победу у Наполеона при Ватерлоо.

— Бах!

Второе орудие гулко плюнуло огнем. Тяжелое «паникадило» со свистом устремилось вдаль. Секунда, другая, третья… И вдруг далеко-далеко впереди, высоко над землей, вспухло аккуратное облачко белого дыма, а до нас долетел сухой хлопок разрыва. Землю внизу словно невидимым цепом обмолотило, взметнув десятки фонтанчиков пыли.

И да, это был триумф. Если простая картечь бьет в лучшем случае на триста шагов, а специальная, так называемая «дальняя» — шагов на семьсот, то мое «паникадило» уверенно накрывало площадь сплошным смертоносным ковром на расстоянии в целую версту!

— Это же что получается, Егор Иванович? — потрясенно, с легкой хрипотцой в голосе спросил подошедший ко мне первый русский фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский. Старый рубака во все глаза смотрел на растерзанные мишени. — Это по всему видно, что враг, стань он лагерем вдалеке, еще до подхода к нашим редутам может быть нами в кровь бит? Мы же их с землей сровняем прежде, чем они в штыки пойдут!

— Так и получается, Григорий Григорьевич, — тихо ответил я, а потом устало усмехнулся. — И не забывай, что штыки — сие також наша новинка. И как ими биться токмо мы и учим правильно.

Я отвечал ему смертельно усталым голосом. Только сейчас, на волне отходящего адреналина, я почувствовал, как же сильно меня вымотало последнее время. Это «простое» изобретение обошлось мне в полторы недели абсолютно бессонных ночей. Мы с мастеровыми бесконечно экспериментировали на мануфактуре: подбирали идеальную толщину чугунных стенок бомбы, возились с составом пороха для трубок, рассчитывали диаметр картечи, чтобы максимально большое количество стальных шариков уложить внутрь заряда, не нарушив центровку.

Да и не только пушками я жил эти дни. Практически в ручном режиме, не смыкая глаз, мне приходилось руководить еще и посевной в своих вотчинах, организовав крестьянскую работу так жестко, словно мы уже находились на осадном положении. Война войной, а хлеб понадобится всегда.

Впрочем, мои хозяйственные хлопоты того стоили. В нашей новой, реформированной армии и сейчас кормятся весьма неплохо: вчерашние тщедушные деревенские парни за год регулярной службы, сытных щей да каши наедают такую могучую мускульную массу, что куда там простому тягловому крестьянину.

В строй встают настоящие русские богатыри, без каких-либо условностей. Но, по-моему, останавливаться на достигнутом глупо: интендантство всегда должно стремиться к тому, чтобы солдатское питание стало еще более калорийным и автономным, превосходя то, что имеется, хотя бы наполовину.

— Славно, ох и зело славно ты сие придумал! — разгоряченный, раскрасневшийся, в пробивающемся сквозь сукно поту, но довольный донельзя, ко мне широким шагом подошел государь.

Пётр сгреб меня в охапку, крепко обнял и троекратно, по-русски, расцеловал. Причем от этой медвежьей хватки у меня ребра жалобно скрипнули: возникло стойкое ощущение, что это не долговязый мальчишка меня сейчас