и паленой солонины. Между тем, двумя днями ранее потеря такого запаса соли и вяленого мяса стала бы для гарнизона катастрофой, пока не будет собран ясырь, еды не было бы. Но теперь… нескончаемая вереница обозов тянулась за войском Голицына.

Князь, словно предвидя разорение, действовал с размахом, граничащим с преступлением. Еще в пути, понимая, что казенного пайка на такую ораву не хватит, он скупал продовольствие у местных племен и сибирских купцов по баснословным ценам. А когда кончалось золото — платил порохом и пищалями, рискуя головой за «расхищение арсенала». Зато теперь албазинские подвалы ломились от зерна и солонины. Голод крепости не грозил, даже если осада продлится год.

В Енисейске, а может даже и в Табольске, хлеба сейчас меньше, чем в Албазине. А Голицын еще и думал, что неплохо пограничных китайцев «пощипать».

— Тогда готовьтесь, люди русские, — Голицын оторвал взгляд от пепелища и повернулся к командирам. Глаза его холодно блеснули. — Навестим Айгунь. Долг платежом красен. Ну и покажем, но только часть, наших войск.

— Сожжем осиное гнездо? — азартно, с хищным прищуром спросил Афанасий Иванович.

— Нет же… Пока говорить хочу, — остудил его пыл Василий Васильевич. — Но покажем им, что сжечь можем в любой момент. Пусть поймут: время, когда они безнаказанно щипали нас за пятки, прошло. Теперь нас отсюда не сковырнуть. Нам самим время нужно. Нынче и стены иные возводить станем и бастионы ставить, рвы копать… Много работы, чтобы крепость стала неприступной. Обозы, опять же… Но соглашение нужно, чтобы они наших крестьян не трогали, хлеб соберем, сытнее станет и выживем.

Люди смотрели на Голицына и молили Богу, а кто и взывал к духам, чтобы слова московского хлыща оказались правдой.

Три дня ушло на то, чтобы дать отдых прибывшим полкам и начать масштабное строительство новых укреплений вокруг Албазина. Стук топоров не смолкал ни днем, ни ночью. А на рассвете четвертого дня ворота распахнулись.

Четыре сотни отборных конных рейтар и казаков вышли в поле, поднимая пыль. Одновременно от берега отчалили струги — речные суда, на носах которых хищно чернели жерла пушек. Еще три сотни бойцов, вооруженных новыми «винтовальными» пищалями, разместились на бортах.

Флотилия шла ходко, подгоняемая течением Амура. Когда впереди показались стены Айгуня — деревянные, потемневшие от времени башни, — на стругах засуетились пушкари. Пришли в движение и стрелки, вот только без суеты, словно бы с ленцой делали очень быстро все необходимые манипуляции. Движения штуцерников были отточены до автоматизма.

— Бах! Бах! Бах! — раскатисто ударили орудия, окутав реку белесыми облаками дыма.

Тяжелые чугунные ядра с гулом пронеслись над водой и с треском врезались в крепостную стену. Бревна застонали, полетела щепа, но сруб устоял. Однако Толбузин, наблюдавший за стрельбой с головного струга, расплылся в счастливой улыбке. Он видел то, чего не видели пока китайцы: стена не рухнула, но пошла трещинами, бревна выбило из пазов.

— Добрая работа! — крикнул он сквозь грохот. — Еще десяток таких гостинцев в одну точку — и будет пролом, хоть тройкой заезжай! Старые бревна. Им бы обновиться… Поджечь бы, так вся крепость и сгорела в раз.

Стоящий рядом Бейтон лишь молча кивнул, кусая губы. В отличие от восторженного товарища, он чувствовал странную растерянность. Вся его военная наука здесь, на границе, строилась на выживании: ударил — убежал, отбился — затаился.

Он привык быть дичью, которая иногда показывает зубы. А сейчас… Сейчас он впервые чувствовал себя хищником. И это требовало совсем иного мышления, иных навыков, управления отрядами. Как воевать, когда ты сильнее? Как не потерять голову от ощущения всемогущества?

Размышления албазинского воеводы прервал сухой, хлесткий треск — словно кто-то рвал плотную ткань. Это вступили в дело преображенцы.

— Куда палят? — недоуменно нахмурился Толбузин. — До стены триста шагов, не меньше! Порох только зря переводят и…

Но он осекся, когда посмотрел в подзорную трубу. На стене Айгуня, возле китайской пушки, которую расчет как раз пытался развернуть в сторону реки, творилось неладное. Один канонир вдруг взмахнул руками и кулем свалился вниз. Второй схватился за плечо, оседая на настил. Пули, выпущенные из нарезных штуцеров, били почти без промаха, выкашивая прислугу орудий задолго до того, как те могли открыть ответный огонь.

— Так бить можно! — выкрикнул Талбузин.

— Так мы накличем все войско циньцев. И вот тогда… — не закончил свою мысль Бейтон.

Глава 16

Преображенское.

16 мая 1684 года.

— Ещё заряжай! Живее! — азартно, до хрипоты в голосе кричал Пётр Алексеевич, с лихорадочным блеском в глазах наблюдая за суетой пушкарей.

Присутствующие при этом оглушительном действе знатные бояре только жались друг к другу и благоразумно помалкивали, пряча лица в воротниках богатых ферязей. Чего перечить государю, когда он так завёлся?

Да и невооруженным глазом было видно: если бы я вовремя не предоставил для нынешних испытаний свои новые орудия — «Петровские единороги», как я польстиво решил назвать эти легкие пушки с конусной каморой, — то царский гнев неминуемо обрушился бы на головы всех приближённых.

А злиться, по правде говоря, было от чего. И не только Петру, но и всем нам, кто понимал суть происходящего в большой политике. Европоцентричная дипломатия в очередной раз показала свой звериный оскал. Россию, словно шелудивую собачонку, путающуюся под ногами господ, бесцеремонно вышвырнули из Священной Лиги. Дескать, слишком много мы на себя берем, слишком ограбили бедную Австрию, а своими требованиями, так и унизили. Да и вообще — только мешаем «истинно просвещенным христианам» бить османов.

Две победы одержали австрийцы и присоединившиеся к ним многие другие, испанцы армию свою послали. И все, они на коне. И победу делить будь с кем не желают. И то, что наши войска подошли к Дунаю и попутно осадили Хаджибей и Аккерман — это ничего. Это так…

— Не мешайте нам побеждать! — примерно в такой форме, вопиющей, к слову, звучали послания австрийского императора.

Таннер, прибывший в Москву со своей семьей испытывал, наверное, то, что в будущем назовут «испанский стыд». Ну ничего, пусть испытывает. Я уже ходатайствую перед государем, чтобы хорошо пристроил этого дипломата. Нам такие нужны. Тем более, что вот-вот, а я отправлюсь в великое посольство.

Должен был уже. Вот только откладываю по причине недомогания Анны.

А в целом, от такой вопиющей наглости и черной неблагодарности у меня самого порой закрадывались крамольные мысли: а не помочь ли теперь туркам?