изуродованные траки, на темнеющее небо и чувствовал, как к горлу подступает отчаяние.

— Что же делать? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

Дед пожал плечами и закурил, выпуская дым к низким тучам.

— Знаешь, Вася, — сказал вдруг он, глядя куда-то в сторону, — ты не паникуй, это не конец. Гусеницу мы починим. Не сегодня, но починим, время еще есть.

— Есть ли? — горько усмехнулся я. — Там, в станице, люди гибнут. А мы тут возимся.

— Зря ты так, — твёрдо сказал дед, и голос его неожиданно приобрёл металлические нотки. — Может, там ещё не началось. Мы не знаем. Но если мы сейчас расклеимся — точно никому не поможем. И вообще, утро вечера мудренее. Отдохнём, а там может что-то и изменится!

Я посмотрел на него. В глазах его, старческих, выцветших, неожиданно загорелся огонёк, которого я не видел раньше. Упрямство, что ли? Или просто вера в то, что всё будет хорошо?

— Что именно изменится? — спросил я с горькой иронией. — За ночь новые гусеницы нарастут?

Дед промолчал, только хмыкнул и, постояв немного, тяжело поднялся и, прихрамывая, двинулся в сторону посёлка. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в серой мгле.

Откладывать ремонт нельзя. Работать одному с семидесятикилограммовыми траками — то ещё удовольствие, но деваться некуда, ремонтировать всё равно придётся.

Первым делом надо снять разбитые траки. Я подсунул монтировку под один, навалился всем весом, упёршись ногами в скользкую жижу. Трак нехотя поддался, чавкнув, и с противным скрежетом вышел из зацепления. Я отволок его в сторону. Потом второй, потом третий. Руки гудели от напряжения, по лицу тёк пот, смешиваясь с болотной сыростью, но я не останавливался.

Каток, перекошенный ударом, пришлось выправлять кувалдой. Я бил методично, размеренно, и металл поддавался. С каждым ударом он медленно, со скрипом, вставал на место. Звук металла о металл разносился над мертвым лесом.

Когда последний кусок трака был убран, а каток выровнен, я выпрямился и посмотрел на часы, и в ту же секунду наступила темнота. Не имея сил даже расстроиться по этому поводу, я на ощупь нашёл люк, забрался внутрь и рухнул в кресло механика-водителя. Глаза закрылись сами собой, унося меня в спасительное забытьё.

* * *

Сон пришёл сам собой. Я стоял на одной из башен периметра станицы. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась изрытая воронками земля, похожая на гигантскую стиральную доску. Везде, где только можно, чернели следы многочисленных атак: изломанные линии окопов, воронки от бомб и снарядов. Дома, которые я помнил целыми, с аккуратными палисадниками, теперь зияли провалами крыш, а местами крыш не было вовсе — только чёрные срубы стен с пустыми глазницами окон.

Но станица жила. Люди сновали между укрытиями, таскали что-то, суетились. Кто-то даже смеялся — я слышал этот смех, он доносился из блиндажа.

Поле вокруг станицы было усеяно остовами немецкой техники. Танки с сорванными башнями, бронетранспортёры, развороченные взрывами, грузовики, от которых остались только обгоревшие каркасы, перевернутые мотоциклы. Дым всё ещё поднимался над некоторыми из них — чёрный, жирный. Дальше, на приличном удалении что-то темнело. Я присмотрелся — техника и нечто похожее на ещё одну линию периметра. Но мне нужно было увидеть больше. Я спрыгнул с башни и полетел, набирая высоту.

Станица была в кольце.

Немцы обложили её плотно, но не сплошной стеной — грамотно, с умом. Я видел отдельные опорные пункты, узлы сопротивления, перекрывающие друг друга сектора обстрела. Окопы не тянулись непрерывной линией, их было достаточно много, и они были расположены так, что любая попытка прорыва упиралась в убийственный перекрёстный огонь. Танки стояли в окопах — T-IV, «Т-III», несколько «Тигров», превращённые в неподвижные, но от того не менее опасные огневые точки. В низинах, укрытые от прямого взгляда, затаились штурмовые орудия StuG, готовые в любой момент выкатиться на позиции. Артиллерийские батареи — лёгкие гаубицы и тяжёлые миномёты — расположились за гребнями холмов, откуда могли накрыть любой квадрат станицы.

Я повернул голову. За рекой, на противоположном берегу, картина повторялась. Тоже окопы, тоже танки, тоже артиллерия. Немцы перебросили силы и туда, перекрыв единственную дорогу к воде. Я разглядел понтонные мосты, наведённые через реку, склады боеприпасов, колонны грузовиков, подвозящих припасы. Они готовились к долгой осаде. Они никуда не спешили.

Я завис в воздухе, глядя на эту чудовищную картину. Станица была в мышеловке. Вырваться с земли было невозможно — плотность огня не оставляла шансов. Любая вылазка захлебнулась бы в крови, не пройдя и ста метров.

И вдруг — гул. Низкий, нарастающий, режущий воздух. Я поднял голову.

В небе, немного правее и выше, кружились три точки. Мессершмитты. Я узнал их по характерным угловатым крыльям и хищным силуэтам. Двое нападали, один уворачивался, словно танцуя в небе какой-то замысловатый танец. Он двигался иначе — резче, злее, увереннее. Я присмотрелся и понял: наш. В кабине наверняка Нестеров — кроме него никто не мог так виртуозно владеть этой птицей.

Два других были немецкими. Они пытались зажать его в клещи, но Нестеров уходил, петлял, взмывал вверх и снова падал вниз. Вдруг вспышка. Один из немцев накренился, из его мотора повалил чёрный дым, и через секунду самолёт камнем пошёл к земле, оставляя за собой жирный чёрный след. Он врезался в поле рядом с первым рубежом периметра — взрыв был такой силы, что даже здесь, на башне, я почувствовал дрожь.

Второй немец развернулся и, не принимая боя, ушёл в сторону горизонта, быстро превращаясь в точку, а потом и вовсе исчез. Нестеров сделал круг над станицей, качнул крыльями — то ли приветствуя, то ли прощаясь — и тоже скрылся в разрывах облаков.

Я развернулся и полетел обратно, прямо над рубежами нашего периметра. Внизу проплывали окопы, блиндажи, ходы сообщения, люди, похожие на муравьёв. Они смотрели сквозь меня, не замечая.

Немцев я уже видел, теперь целью моей был госпиталь. Я знал, что он находится хорошо укрепленном бомбоубежище, сверху замаскированном какими-то сараями. Зависнув над ними, я нырнул вниз, пролетел сквозь землю и бетонные плиты, оказавшись в длинном коридоре, заставленном койками вплотную друг к другу. Раненые лежали везде — на кроватях, на матрасах разложенных на полу, на носилках, поставленных на табуретки.

Я пошёл между ними, вглядываясь в лица. Многие были знакомы, но искажены болью, перемотаны бинтами, бледны до синевы.

На одной из коек я увидел Леонида, узнав его практически интуитивно. Он лежал весь в бинтах, как мумия, только глаза блестели на белом лице. Живой. Рядом, на табурете, сидел Твердохлебов.