падал. Я прокачивал себя без убийств и свитков, и за пять таймов поднял плюс шесть уровней. Отрадно. Раньше общая сумма очков до нового уровня раз от раза удваивалась, но после десятого остановилась. Полученные единицы умений я поделил между силой, ловкостью и меткостью.

По вечерам мы частенько сидели с Морозом возле костра. Это было единственное время, когда можно было поговорить спокойно. Мороз оказался человеком словоохотливым и едва ли не единственным из стаи, с кем у меня сложились доверительные отношения. Он рассказывал о Северных кантонах, о Восточных границах, о Большой игре. Кстати, самого понимания «Большая игра» здесь не существовало, был просто мир, поделённый на кантоны, марки и прочие места обитания. О локациях вроде Форт-Хоэна слышали, но воспринимали их как нечто удалённое, эдакие зажатые горами долины, где ничего интересного нет. На самом деле интересного там было много, но агенты влияния компании вроде барона Геннегау и Эльзы, всячески стремились посеять в игре миф о их бесполезности.

Рассказал Мороз и об Орочей топи. Орки сами по себе не были чем-то удивительным в мире, и при встрече люди на них пальцем не показывали. Были времена, когда с ними воевали, но не меньше воевали и с другими расами, например, с Островными кумовьями, да и между собой не гнушались драться. Всё решала политика, а не цвет кожи или разрез глаз. Даже после того, как разнеслась весть о неведомом народе кадавров, это не восприняли как нечто необычное. Захватили горные локации? Что ж, все чего-то захватывают. Стоят возле Узкого перешейка? Там всегда кто-нибудь стоит. Стояли орки, стояли кондотьеры Южных марок, стояли нефритовые чандао из страны Шу. Теперь пусть стоят кадавры.

Получается, барон, а следом за ним и хозяин постоялого двора у Перевала, сгущали краски. Если опасность и была, то не столь существенная. Во всяком случае, герцог Куно фон Гогилен особого беспокойства не проявлял. Он действительно нанял отряд ландскнехтов, но вызвано это было желанием подстраховаться в какой-то мутной сделке с герцогом Маранским, а не подготовкой к полномасштабной войне.

Стаю Гомона тоже нанял Гогилен. Один из его клириков ездил в Дорт-ан-Дорт, столицу Северных кантонов, и подрядил Гомона на службу за двадцать четыре серебряника в тайм плюс весь лут, который удастся поднять. Деньги не большие, но и стая не великая, так что ходили мы по реке не ради удовольствия. Брима позволяла подойти к Узкому перешейку достаточно близко, и если кадавры или ещё кто-нибудь зайдёт на земли Верхнего континента, мы это заметим.

По меркам Северных кантонов наша стая считалась маленькой: сорок шесть волков. Двенадцать были орки, семеро с Восточных границ, остальные норманны. Мороз сказал, что раньше был один островной кум, но он не прижился, слишком злобный, к тому же дважды пытался нарушить договор, и Гомон в качестве наказания продал его герцогу. Говорят, его посадили в клетку и теперь возят по деревням на потеху народу. На его-то место меня и взяли.

Несколько раз я пытался объяснить Гомону, что завербовали меня не по чести, что Гнус проделал это без моего ведома, но Гомон отмахивался.

— Отменить договор не могу даже я, — резюмировал он. — Отпечаток есть, печать поставлена. Всё.

Разговаривать на эту тему он больше не желал, лишь позволил сходить в город на поиски Эльзы. Я обошёл все гостиницы, все пансионы, но ни в одном из них бюргершы не было. Соваться в замок я, по понятным причинам, не стал, выловил одну служанку — глупую, но на вид симпатичную — и пока корпел над ней, дал портретное описание Эльзы. Служанка сказала, что блондинок с подобными приметами в замке немеряно. Герцог отличается большой любвеобильностью и не пропускает ни одной привлекательной рожицы, так что вполне возможно она входит в ряды многочисленных фрейлин герцогини. Ладно, пусть так. В замке она хотя бы будет в безопасности.

Вернулся я из города утром. Служанка оказалась такой же любвеобильной, как хозяин, и отпустила меня только на рассвете. Ужасно хотелось есть. Морозофф как раз сварил чечевичную похлёбку, и я накинулся на неё, как будто не ел целый тайм. Облизывая ложку, я заметил возле снека нарядного господина. Шорты, чулки, берет с пером — всё как у Шурки, когда тот работал в ратуше.

— Кто это? — прожевав, спросил я.

— Клирик герцога, — проследив мой взгляд, пояснил Морозофф.

— Чё надо?

— Ты ешь, набивай пузо. Когда теперь в следующий раз придётся? Клирики всегда не к добру.

Так и случилось. Едва клирик ушёл, Гомон поднял стаю на ноги.

— Выступаем, — бросил он коротко.

Уже на корабле, когда мы спустились на пару лиг по течению, он объяснил: за рекой у перешейка видны дымы, надо проверить.

Мы налегли на вёсла. До перешейка ходить нам ещё не доводилось, путь туда занимал два дня, и Гомон берёг наши силы. Теперь пригодились. На следующий вечер мы вышли к глубокому плёсу. Река в этом месте делала крутой поворот на юго-восток. Мы крались вдоль правого берега, осторожно передвигая вёслами. Гомон призвал к осторожности, и мы старались грести так, чтобы даже вода с лопастей не капала. Лёгкий сумрак и тени от прибрежных деревьев скрывали нас от чужих взглядов.

У самого поворота на правой стороне располагалась рыбацкая деревушка. В реку от берега уходили мостки, возле которых покачивались пустые лодки. Странно для тех, кто живёт рекой, да и на берегу тишина, ни людей, ни вездесущих собак.

Гомон приказал убрать вёсла, теперь снек шёл едва-едва, подталкиваемый лишь слабым течением. Волки начали снимать с бортов щиты, готовиться к высадке. Я снял свой. От прочих он ничем не отличался, разве что показатели были хуже: ловкость +9, сила +6, выносливость +10, поглощение урона 11%. И петли нет, за спину не забросишь, руку не освободишь.

Вместе с остальными я встал в проходе между скамьями, напряжённо всматриваясь в берег. Тишина и пустота всегда напрягают, ибо никогда не знаешь, что за ними прячется. Вечером на реке каждый звук особенно отзывчат, а потому опаснее. Я вытер вспотевшую ладонь о куртку. Менее всего хотелось бы получить стрелу из кустов. Вон, кажется, ветка шелохнулась. Или это птица не вовремя вздумала поклевать ягод?

Раньше жизнь моя была бесконечна. Умер — перезагрузился — пошёл куролесить дальше. Теперь лафа кончилась. Любой неосторожный шаг может отправить на вечную перезагрузку, откуда путь только один — к шептунам. А мне туда не хочется.

Сыч довернул кормило, и снек осторожно соприкоснулся