же она ничего не чувствовала, кроме глухой усталости и липкого, ползучего холода, который подбирался к сердцу?.. А ещё были взгляды соплеменников...

Воительница резко мотнула головой, поморщилась и посмотрела на конунга, который опустился на лавку рядом. В одной руке он тоже держал меч, другой принялся распутывать завязки обшитой металлическими пластинами куртки, затем снял её и скинул прямо на земляной пол.

— Как вышло, что Кнуд не забрал твоих мать и сестру?

Сигрид пожала плечами и с досадой вспомнила, как вызверилась на Медвежонка. Выходит, защищала Рагнара...

— Он сказал, что их подстерегли. Словно загодя знали, где и как они будут уходить.

Конунг фыркнул.

— И кто же это сделал? Ворон Одина? Во сне ему нашептал?

Напоминание заставило воительницу поёжиться. Она действительно вспомнила свои сны и как уже готовилась умереть сегодня, и слышала над головой клёкот.

— Кнуд оплошал где-то и сам навёл на себя погоню, — решительно отрезал Рагнар. — Коли рожа крива, неча на других пенять.

Сигрид вскинула удивлённый взгляд, и конунг пояснил с ухмылкой.

— Так дед по матери всегда говорил. Из Альдейгьюборге (Старая Ладога).

Они немного помолчали, когда Рагнар вновь произнёс.

— Неплохо бы узнать, куда уплыл Фроди. Мне сказали, его в поселении не видели уже долго. Как из Вестфольда вернулся, так почти сразу и ушёл, и больше не бывал здесь.

— К данам? — предположила Сигрид. — К кому-то из твоих врагов? Или сразу в Вестфольд?

— Глупо стягивать все драккары в одно место, — возразил Рагнар, хмурясь. — Его не было на тинге, его нет здесь... Так и узнаём однажды, что Сигурд Жестокий придушил его, когда Фроди исполнил, что было нужно.

Сигрид отчего-то покоробило. С братом она хотела расправиться сама.

— У тебя кровь, — вдруг сказал конунг и кивком указал на её бок.

Ткань куртки давно уже вымокла насквозь. Она отрезала кусок рубахи, скомкала и зажала рану, чтобы не мешала пока, но нехитрой повязки не хватило, чтобы унять кровь.

— Да... — нехотя пробормотала Сигрид, смутившись.

Вспомнила, что Рагнар её спас. Вновь. Сперва от медведя, теперь заслонил собой во время сражения... На бледных скулах заалел слабый румянец.

— Пусть мать тебя перевяжет, — конунг поднялся и подхватил с земляного пола куртку. — Как её имя?

— Хельга, — ответила Сигрид, не особо задумавшись. — Хельга Олавдоттир.

Она встрепенулась, когда вскоре её мать робко переступила порог Длинного дома. А следом за ней, осмелев, вошли рабыни, чтобы убрать со столов остатки поздней трапезы.

— Ты ранена? — голос у матери дрожал, когда она говорила с дочерью. — Мне сказали...

— Да, — неловко отозвалась та и указала на бок. — Здесь.

Хельга молча кивнула и пригладила такие же рыжие, как у дочери, волосы, но уже слегка побитые сединой. Замешкавшись у двери, она долго стояла, словно решалась подступиться, потом велела рабыням принести чистой воды и каких-нибудь тряпок.

Сигрид, сидя на лавке, угрюмо, исподлобья наблюдала за матерью. Когда всё было подготовлено, воительница скинула набрякшую, отяжелевшую куртку и задрала рубаху. Увидев след от удара, её мать нахмурилась. Затем проследила взглядом за шрамами, что тянулись через грудь наверх к шее, и покачала головой.

— Зачем ты вернулась, дочка? — спросила, выжимая лишнюю воду.

Сигрид, пусть и ожидавшая этого вопроса, вздрогнула.

— Ещё и Медвежонка подговорила... — мать поджала губы. — Фроди стал конунгом волей Богов и твоего отца. Ты не должна была противиться ему.

— Хватит... — глухо уронила воительница.

— Что теперь с нами будет? Ты разорила свой дом, — но Хельга Олавдоттир не замолкала. — Нас покарают Боги за твою дерзость. Как мы здесь останемся, как смотреть людям в глаза...

Вспылив, Сигрид выхватила у неё из рук тряпку и, не рассчитав силу, прижала к боку. Взвыв от боли, хрипло велела матери.

— Уходи. Сама управлюсь.

Хельга встала, отряхнула руки и холодным взглядом окинула дочь.

— Лучше тебе повиниться, пока не поздно. Тебя не примут, Сигрид. Девке не стать конунгом.

— Уходи! — она повернулась к матери спиной, сгорбив плечи, и с шипением приложила к боку уже сухую тряпицу.

Она услышала осуждающий вздох, а затем, наконец, стало тихо. Сердитая Сигрид зажала зубами один конец повязки, другим начал обматывать себя, стараясь затягивать потуже.

Но слова матери по-прежнему звучали в ушах, не желая исчезать.

«Отцу-то она так не перечила. Ни отцу, ни Фроди. Никогда перед ними за меня не вступалась», — мрачно размышляла воительница, завязывая узел.

Рабыни, словно чувствовали её злость, поглядывали издалека и не решались подойти, чтобы убрать ближайший к ней стол. Закончив с повязкой, Сигрид сгребла мокрые тряпицы с пятнами крови и выкинула их в очаг. Ткань вспыхнула, и под крышу взлетел тяжёлый, едкий дым.

Дохромав до дверного проёма, она застыла и огляделась. В поселении стало будто поспокойнее. Раненых оттащили к домам или под навесы, тех, кто сдался, связали и собрали в одном месте. Хижину потушили, и теперь она чернела посреди серого утра.

— Сигрид! — её окликнул кто-то из связанных.

Она подошла ближе и узнала Торваля, который много зим носил копьё за её отцом. Он уже был не молод: на висках густо серебрилась седина, лицо пересекали глубокие морщины, оставленные солнцем, ветром и морем. Но даже сидя на земле со связанными руками, Торваль выглядел крепким. Фроди он поддержал неохотно, Сигрид это помнила. Не кричал громче других, но и не ушёл.

— Это и впрямь ты, — прищурившись, выдохнул он, когда воительница подошла.

Вокруг него также на земле сидели многие, кто носил копьё за её отцом. Наверное, Фроди всё же ожидал удара в спину и потому увёл всех, кто был верен ему. А тех, в ком сомневался, оставил.

Он поступил... умно.

Сигрид скривилась. Признавать хоть что-то стоящее за братом было противно.

— А кого ты ожидал увидеть? — спросила она, пошире расставив ноги, и боль в колено прострелила её до макушки, заставив покрыться липкой испариной.

Но давать слабину было нельзя.

— Я дочь конунга, — напомнила Сигрид.

— У Фроди нет девок, — донёсся смешок из толпы.

Лица других заслонили весельчака, и она не поняла, кто это выкрикнул. Но прищурилась и процедила сквозь зубы.

— Следи за языком, коли хочешь его сохранить.

— Сигрид... — вновь заговорил Торваль. — Фроди выбрал твой отец. И Боги с ним согласились. Ты навлечёшь на наши головы немилость Одина.

— Один любит дерзких. А отец выбрал не того. Куда завёл вас Фроди? Под сапог к данам? А потом и вовсе бросил здесь и уплыл. Оставил без добычи. Ваше серебро достанется наёмникам!

Чем больше она говорила, тем сильнее распалялась. Старая обида, занозой засевшая в груди, рвалась наружу, обжигала горло, так сильно Сигрид хотелось выплеснуть свою злость. Её