поэтому решил прочесть нечто предельно провокационное, смотря ей прямо в глаза:

Мы в мир принесем Чистоту и Гармонию,

Он будет купаться у нас в Красоте.

Здесь женщины пляшут, там бегают кони.

Поверьте, мы знаем дорогу к мечте.

Все будет проделано быстро и слаженно…

Так, это не трогать — это заряжено[1].

Прочел и понял: в помещение все затихли и смотрят на меня.

— Вы хотите принести в этот мир Чистоту и Гармонию, держа их словно заряженный револьвер? — с едва заметной усмешкой спросила Зинаида Гиппиус.

— Как известно, Зинаида Николаевна, добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем одними лишь увещеваниями.

— Фу… — поморщилась она. — Это так грубо.

— А разве в грубости нет своей гармонии и красоты? — спросил я. — В древности считали, что украшать меч — пустое баловство, потому что он сам по себе прекрасен.

— Но в музеях я видела немало осыпанных золотом и самоцветами мечей, — возразила Любовь Яковлевна.

— А я тазик серебряный видел с драгоценным булыжником, который приделали к его дну. Увы. — развел я руками. — Не всегда и не у всех был вкус, равно как и чувство прекрасного. К тому же меч, рукоятку которого осыпали самоцветами, не взять в руки и не применить в бою. Это просто украшение. Такие носили люди, которым не требовалось обнажать клинок. Ну или применяли в ритуалах. Хотя, как по мне, это в сущности своей варварская безвкусица. Мещанство. Попытка показать, что у тебя есть деньги на всю эту мишуру. Настоящий же меч прекрасен сам по себе. Его линии, его голос.

— Голос? — переспросила Гиппиус.

— Звон. — сказал я и ловким движением достав каму, которую я продолжал носить вместо кортика, щелкнул по ее лезвию, вызывая звук. — Слышите? У каждого клинка этот голос свой.

— Есть в этом что-то древнее, языческое, — заметила Поликсена Сергеевна. — Голос клинка…

Наш разговор закручивался все теснее, заплетаясь в странный узел. Мне не хотелось от них отходить, да и они не спешили отвлекаться. Остальные же в зале внимательно нас слушали. В первую очередь Владимир Александрович.

Его супруге, правда, все это скоро наскучило. Видя, как мы стали друг другу ездить по ушам всякой мутью, она пришла к выводу, что все опять провалилось. И ничему нужным ей это не закончится. Поэтому она отправилась бродить по другим комнатам, не имея ни малейшего желания слушать нашу заумную дичь.

А дяде было интересно.

Дядя слушал. И весьма внимательно. Его зацепило стихотворение, словно бы пробудив ото сна. И он теперь не сводил с меня глаза, почти полностью игнорируя все вокруг.

Меня это немало тревожило. Краем глаза ведь замечал. Но остановиться я уже не мог. Мы сцепились с Зинаидой в словесной дуэли, совершенно не желая ее прекращать. Даже более того, когда беседа, казалось, затихала или я, или она старались ее разжечь с новой силой. Без перехода на личности. Без оскорблений.

Это было странно…

Это влекло меня куда больше, чем я хотел бы себе позволить…

Утром я проснулся по своему обыкновению довольно рано. Приемы заканчивались крепко за полночь, но я все равно вставал ни свет ни заря, предпочитая добрать послеобеденным сном.

Было уже светло, но еще не жарко.

Я потянулся на простыне, повернулся набок и улыбнулся, глядя на обнаженное женское тело. Мы не устояли. Оба. И видя ее сейчас меня охватило такое… хм… воодушевление, что я не устоял еще раз…

— Кошмар… — покачал я головой, когда мы уже просто лежали рядом, отходя.

— Я настолько ужасна? — ледяным тоном спросила она.

— Что вы? Если бы весь наш декаданс был также хорош, быть может, я бы даже и полюбил его.

— Однако! — фыркнула она смешливо. — Но что же кошмарного?

— Чувствую себя Львом Толстым. Чуть-чуть. Тот тоже вечно лез под юбки, а потом испытывал угрызения совести. Вы ведь замужняя дама. Зачем вы уступили?

— Жорж, — произнесла она, впервые назвав меня семейным прозвищем, которое, впрочем, было известно довольно широко. — У нас с Дмитрием отношения особого рода. Мы любим мысли друг друга. Мы живем ими. Физической же близости у нас никогда и не было, да и не будет, полагаю[2].

— Никогда?

— Никогда.

— Какой ужас! Зачем же в таком случае вы поженились?

— Так проще. Мне. Наше общество даже не морщится, глядя на измены жен и мужей, но кривится, если девица не замужем. Дмитрий просто помог мне, пойдя навстречу. К тому же мы очень много беседуем, едва ли это стало бы удобно, если бы я была женой кого-то еще.

— Да уж, — покачал я головой. — Быть может, я понимаю суть упадка в нашей литературе.

— Да? Серьезно? — оживилась она. — И в чем же она?

— В том, что деятели нашей литературы, перепутав все на свете, начали зачем-то спариваться мозгом, который предназначен совсем для другого.

— Фу, как грубо! — скривилась поэтесса.

— Мне показалось, что естественный порядок вещей вам вполне пришелся по душе, — подмигнул я.

— Это просто тела. — попыталась она отморозиться.

— В Бытие описано именно творение материального мира. Думаете, это случайно?

Она нахмурилась.

Чуть помолчала и спросила:

— Зачем вам это?

— Что?

— Зачем вы со мной переспали?

— Сначала вы ответьте. Мы так увлеченно спорили, что, казалось, между нами — пропасть.

— Так и есть. — кивнула Зинаида. — Потому и не устояла. Вы словно из другого мира… из другого времени. Если вам угодно, мне показалось, что вы будто бы древний языческий князь, и это невероятно будоражило. Ваша материальность, телесность.

— Ну что же, это даже приятно слышать. На фоне бледных немощей, которыми в наши дни модно прикидываться, это очень интересный комплимент.

— Бледные немощи? О боже! С кем я связалась⁈

— Вам не нравится моя честность?

— Почему? Напротив. Я очень надеюсь, что вы честно мне ответите, зачем вы это сделали. Вы ведь весь вечер ломали комедию, стараясь мне максимально не понравиться.

— Это так бросалось в глаза?

— Разумеется. Как и то, что мы обречены.

— Как жаль, что я не мог посмотреть на себя со стороны… — покачал я головой.

—