— Полиночка, я не знаю, о чём ты думаешь, но прошу тебя — только бы между нами не было ничего тёмного и скрытного. Пожалуйста! Мы друг для друга — это всё, что у нас есть. Только вместе мы — сила. Расскажи мне абсолютно всё, что с тобой произошло, почему пришлось сбежать. Мы обязательно найдём выход и справимся со всеми проблемами…

Я смотрела на Дмитрия и чувствовала, что сдаюсь, что рушится всё — преграды, которые я настроила в голове, доводы, страхи и попытки быть благородной. Я проигрывала этим прекрасным глазам, его бесконечной вере в меня.

Хоть Зинаида и права, и я — ходячая беда, но я не могу обманывать его.

— Послушай… — Он жал мои руки крепче, проникновенно глядя в глаза. — Я люблю тебя, и мне не важно, какие преграды стоят перед нами на пути.

Слёзы попытались подступить к глазам, но я отвергла их. Склонилась к нему и положила голову на плечо.

— Хорошо, я всё расскажу… — прошептала приглушённо. — Дело было так…

Даже если Зинаида меня возненавидит, даже если весь мир рухнет под ногами, я буду с ним, потому что это и есть любовь.

Любовь не бросает другого ради «благородных» целей и не убегает прочь.

Любовь — это когда мы вместе…

Глава 41 Перелистнуть страницу

Я сидела у камина, чувствуя, как в груди щемит от того, что сейчас произнесу. Дмитрий по-прежнему был рядом — тихий, внимательный, спокойный. Его глаза не отрывались от моего лица, и, наверное, именно это делало признание особенно трудным.

— Мне нужно сказать тебе правду, — произнесла я почти шёпотом. — Я не та, за кого ты меня принимаешь. Я не настоящая Полина. И ребёнок тоже не от Тимофея.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, перестав дышать. Лицо его застыло в выражении полного изумления. В воздухе повисла пауза — плотная, почти зримая.

А потом он вдруг обнял меня. Молча, крепко, тепло.

— Что ж, — прошептал он ласково, — это же прекрасно. Если ребёнок не его, значит, он не будет претендовать на Серёжу.

Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Мне нужно было видеть глаза и понять, не притворяется ли он, не играет ли в великодушие. Хотя Дмитрий всегда был искренен.

— А тебя не волнует, что я не та, за кого себя выдаю?

Он усмехнулся, чуть склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто я спросила — глупо ли любить весной цветы.

— А разве твоё происхождение и имя может иметь хоть какое-то значение, если я люблю тебя? Мне всё равно, кто ты, лишь бы ты была со мной.

И снова обнял — почти упрямо, так, словно хотел доказать, что не передумает. Что всё, что я рассказала — не повод бежать, а наоборот, повод стать ещё ближе.

Я положила голову на его плечо, чувствуя, как камень страха внутри — ледяной, тяжёлый — начинает медленно таять.

Хотя я по-прежнему не всё сказала. Я не просто живу под личиной, не просто "другая Полина" — я из другого мира. Я знала совершенно иную жизнь, такую, какую Дмитрий никогда бы не смог себе даже представить. Но в этом — пока не признаюсь. Не решусь. Может быть, когда-нибудь потом.

Мы долго молчали, хотя внутренняя борьба ещё не утихла. Дмитрий первым нарушил это молчание:

— Нам нужно уезжать. И чем скорее, тем лучше. У Кольцова связи, деньги, люди… а мы и так потеряли слишком много времени.

Я кивнула. На сердце стало тепло. У него и в мыслях не было сомневаться в нас.

— А как же тётя Зина? — осторожно спросила я.

Дмитрий выдохнул и отвёл взгляд.

— Я очень благодарен ей. Она где-то заменила мне мать. Но… мы поедем с тобой вдвоём. Она уже не в том возрасте, чтобы путешествовать, да и… она просто работала на меня. Теперь я, к сожалению, не могу её нанимать.

Он сказал это так просто. Легко перечеркнул прошлое и оставил его позади. А я чуть не прикусила язык, потому что мне дико захотелось сказать ему правду ради справедливости.

Как же он ошибался! Эта женщина не просто "работала на него" — она его родня. По сути, единственная, хотя он этого и не знает. И уволить её — это не сменить экономку. Это остаться без единственного родного по крови человека.

Но это не моя тайна. И не мне её раскрывать. Я не имею на это никакого права.

Мы поужинали прямо в моей спальне. Я настояла — не хотелось выходить к Зинаиде. Потом покормила Серёжу и распеленала его, чтобы ребенок мог свободно подвигать ручками и ножками. Он мило нам агукал, вызывая дивное умиление, после чего сладко уснул.

Дмитрий не уходил. Продолжал сидеть рядом, наблюдая, любуясь — как будто боялся, что, если оторвёт от меня взгляд, я исчезну.

Я легла, укрылась. Он заботливо подоткнул одеяло, поправил подушку — и делал это так нежно, что у меня защемило в груди от новой волны чувств. Потом замер, держа меня за руку.

В комнате было прохладно, за окном сгустилась ночь. Я не выдержала.

— Если не хочешь уходить, — пробормотала приглушенно, открыв один глаз, — тогда забирайся под одеяло. В комнате холодно.

Дмитрий застыл. И тут же дико покраснел — почти до ушей. Я не думала, что взрослый мужчина способен так смутиться. Щёки запылали, уши тоже, даже шея.

В тот же миг молодого человека как ветром сдуло. Он вскочил, пробормотал что-то невнятное о том, что у него ещё много дел, и быстро вышел, чуть не сбив с места стул.

Я не выдержала, рассмеялась от души — тихо, чтобы не разбудить Сережу. В душе разлились радость и умиротворение.

— Какой же он ещё мальчишка… — подумала я. Но этот мальчишка стал для меня всем.

* * *

Утро началось с гула голосов. Не просто голосов, а спора — жаркого, глухого, в котором слова гремели, как кастрюли на кухне. Несмотря на то, что двери моей спальни были плотно закрыты, звук всё равно пробивался через щели.

Слышался голос Зинаиды. Она не кричала — нет, она была из тех женщин, чья ярость не нуждалась в повышенных децибелах. Но возмущение пылало в каждом слове — натянутое, ледяное, проникающее под кожу.

Сердце сжалось от дурного предчувствия.

Я не хочу быть причиной разлада. У меня на это уже аллергия.

Спор не утихал. Напротив — казалось, он только разгорался. Я вздохнула, накинула на