— Виктор! — в рубку ворвался Флеров, размахивая на ходу руками. — У меня та-акая идея! Ты закачаешься!

— Говори, — настроение скакнуло вверх от энтузиазма моего соседа.

— Это так просто! — выпалил тот. — Я вот все думал над тем, что ты сказал про опасности водяного охлаждения. Как оно будет только усиливать реакцию в случае аварии, а потом сообразил: почему бы не посмотреть шире. Зачем упираться в изначально опасную тему, если эту беду на самом деле легко обойти.

— И ты придумал? — в голове закрутились десятки вариантов того, что мог создать этот неугомонный ученый.

— Торий! — выпалил Флеров, и внутри все опустилось от разочарования.

Элемент номер 90 в таблице Менделеева был радиоактивен — это правда. Собственно, как и все остальные элементы, расположившиеся выше свинца. Варианты с его реакцией исследовали в моем времени еще в рамках Манхэттенского проекта, но в итоге отказались. По ряду вполне конкретных научных и технических причин, но в мое время его снова начали вспомнить. Неожиданно чуть ли не как революционное решение всего атомного вопроса, особенно в Китае, вот только… Если он что и решал, то точно не проблемы выработки электроэнергии и создания оружия, скорее, наоборот.

И теперь нужно было все это аккуратно объяснить Флерову. Да так, чтобы не растоптать его энтузиазм и, что даже важнее, не превратить его в кого-то вроде Смирнова, кто в следующий раз не придет поделиться радостной новостью, а сразу начнет что-то химичить за спиной. Со всеми вытекающими последствиями.

— Понимаешь, его, во-первых, просто больше в мире, — Жора загибал пальцы, перечисляя плюсы своей задумки. — Во-вторых, у меня есть знакомый в Красноярске, так он пишет, что у них есть идея построить комбинат для добычи монацитового песка в Таракстрое. А это не только редкоземельные металлы, но и как раз торий. В любом нужном нам количестве! В-третьих, самое главное — у него огромная температура плавления. Даже в случае аварии вероятность того, что он повредит ТВЭЛы и вырвется наружу стремится к нулю. Конечно, нужно будет посчитать, насколько хорошо он делится, но у меня насчет него самые хорошие предчувствия.

Флеров замолчал и посмотрел на меня в ожидании похвалы. Увы, в серьезной науке чаще приходится ошибаться, чем угадывать.

— Контраргументы, — вздохнул я. — Первое, элементы с четным количеством ядер, как показали исследования с изотопами урана, не делятся. Нечетные — наши бро, четные — не бро. Второе…

— Подожди! — оборвался меня Флеров, даже не обратив внимание на случайно вырвавшиеся англицизмы. — То есть, торий нельзя использовать в реакторе.

— Можно, — успокоил я его, — Но не напрямую, а как топливо, чтобы выделить уже подходящие нам элементы.

— И есть какие-то расчеты? — Флеров посмотрел на меня с такой надеждой.

— Есть, — выдохнул я. — Берем торий-232, облучаем его нейтронами, потому что сам он не будет делиться.

— То есть, уже понадобится твой уран? — помрачнел Жора.

— Минусы четных элементов, — напомнил я. — Дальше наш торий-232 поглощает летящие в него нейтроны и превращается в торий-233. Нечетное число, уже лучше, но этот изотоп живет мало, период полураспада около двадцати минут. А процессы внутри идут дальше: наш нестабильный нейтрон превращает в протон и переходит в период бета-минус распада.

— Как у Резерфорда, — закивал Флеров. — Сколько?

— Около месяца.

— Значит, мы берем торий, облучаем его и через месяц?

— Нейтрон снова превращается в протон, и мы получаем уран-233, и вот он уже подходит для работы в реакторе. В теории у него будет даже более высокий выход нейтронов, но… Опять же с парой нюансов. У урана-233 быстрее проходит смена поколений, что потребует управления процессом на огромных скоростях, которые просто невозможно обеспечить ручными или механическими методами. Нужно развивать электронику. А еще в процессе будет выделяться изотоп таллия-208, который, зараза такая, выдаст жесткое гамма-излучение раз в 20–30 больше, чем у урана. А это дополнительная защита, а, скорее, даже требование, к созданию комплексов, которые смогут обслуживаться полностью без участия человека.

— А ты уверен во всех этих расчетах? — без особой надежды спросил Жора.

— Нет, конечно, — широко улыбнулся я. — Это только теория, и, если ты захочешь в свободное время ее проверить на крепость, я не против. Но исключительно с учетом тех опасностей, о которых я говорил.

— Спасибо! — улыбка вернулась на лицо Жоры, и тот снова погрузился в свои мысли.

Вокруг тем временем начали собираться другие участники намечающегося извлечения ТВЭЛа, и теперь уже шиза воспользовалась моментом, чтобы попытать меня вопросами.

— А ты, что думаешь про ториевые реакторы?

— Просто один из вариантов развития, со своими плюсами и минусами. На момент моего исчезновения только для четвертого поколения рассматривали шесть разных технологий.

— И все же. Тебе же он не нравится? Или это только из-за того, что китайцы его так нагло рекламируют?

— Это только мое мнение…

— Перед кем ты оправдываешься?

— Действительно. В общем, у ториевых реакторов есть одно очевидное преимущество перед классикой, о котором не говорят вслух, но которое просто невозможно не заметить. В этом варианте цикла практически нереально выйти на элементы для создания ядерного оружия. В рамках 21-го века и идеи нераспространения, возможно, это и разумно. Но в нашем случае, я уверен, нужно поступать так, как в свое время поступили Ферми с Оппенгеймером.

— Это как?

— Признать, что такое усложнение нам, ни к черту, не нужно и делать то, что можно довести до ума как можно быстрее.

— Но кому-то другому технологию можно и впарить, — мечтательно добавила шиза. — Обмануть или навязать, как получится…

Я уже не стал ей отвечать. В рубку зашел Хлопин, которого я пригласил, чтобы показать наши успехи и заодно договориться о сотрудничестве на будущее. И значит, можно было начинать. Взгляд зацепился за дежурящую сегодня у микрофона Гоглидзе — а девчонка, кажется, делает карьеру — я кивнул ей. Ирка задержалась на мгновение, сглотнула, но быстро взяла себя в руки, и через мгновение ее голос уже уверенно гремел по динамикам «Ямы».

— Всем занять свои места, начинаем обратный отсчет. Повторяю! Начинаем эксперимент номер «Тэ ноль два», обратный отсчет: шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

Очень хотелось верить, что в эти мгновения каждый еще раз прокручивает в голове,