— Тогда объясните мне одну вещь, Ваша Светлость. Морозовы с Боровичами сговорились и пошли Соколовых резать. Натуральная война родов на вашей земле. Я там был. Зелья варил, Ярослава с того света тянул, людей кормил своими пайками, чтобы они могли воевать. Если бы не мои «Железные Запасы» — Соколовых бы стёрли. Где был ваш хвалёный контроль? Где гвардия?

Всеволод стиснул челюсть. Желваки пошли ходуном под серой кожей.

— Морозовых я раздавил, — процедил он.

— После. Когда кровь уже пролилась, люди уже погибли, а лояльный вам род едва выстоял. Вы тушите пожары, которые сами запускаете, потому что бояре давно плюют на ваши ежовые рукавицы, как только вы отворачиваетесь.

— Ты не знаешь…

— Я знаю достаточно. Я жил в этом городе и видел, как работает система изнутри. Белозёров — ваш посадник, ваш человек — обложил город поборами так, что торговля задыхалась. Люди уходили, мастерские закрывались, ремесленники нищали. А вы — не замечали, потому что денежка вам в карман капала. Вы в этот момент смотрели на границы и на большую карту, где маленький Вольный Град — точка, на которую не хочется тратить внимание.

— Белозёров сделал своё дело…

— Белозёров набивал карманы и душил людей, пока вы ему доверяли! И когда Совет Господ его наконец слил — вы удивились.

Я встал с табурета. Подошёл к двери и распахнул её.

— Оболенский. Ермолов. Панкрат. Войдите.

Они вошли, переминаясь. Всеволод посмотрел на них, потом на меня, и в его глазах мелькнула растерянность.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Показываю вам то, что вы не хотите видеть. Вы же мне не верите, так может хоть своим поверите.

Я повернулся к Оболенскому.

— Оболенский. Ты знал, что Морозовы готовят удар по Соколовым?

Тишина. Оболенский стоял неподвижно и смотрел на Князя. Две секунды. Три. Потом ответил.

— Знал. Донесения были ещё до их состязания.

— И что?

— Доложил государю. Государь приказал наблюдать.

Я повернулся к Всеволоду.

— Наблюдать. Ваш Тайный Приказ знал, что ваши бояре пойдут резать друг друга, а вы приказали наблюдать. Разделяй и властвуй, да? Вот ваш контроль, Ваша Светлость. Копить информацию и не бить по рукам, пока эти руки не отрубят кому-нибудь голову.

Всеволод молчал. Подушка под его головой промокла от пота.

Я повернулся к Панкрату.

— Панкрат. Сколько больных ты принял?

— Сто сорок два, — ответил сотник без запинки. — Половина — с чахоткой. Треть — дети.

— Из казны сколько пришло на лечебницу?

— Ни гроша.

Я посмотрел на Князя.

— Ни гроша. Лечебницу строили на мои деньги. Отвары варит Анисим из трав, которые собирают в лесу. Панкрат вам ночью жизнь спасал инструментами, которые я ему передал. Вы говорите про Великий Север, а лечебниц по пальцам пересчитать. Даже эту поставил повар из Слободки, а не Великий Князь.

— Я воюю, чтобы они жили, — Всеволод выдавил это сквозь стиснутые зубы, и в его голосе были осколки чего-то, что могло быть болью, а могло быть стыдом.

— Они не живут. Они выживают. А это разные вещи.

Я повернулся к Ермолову. Гвардеец стоял у стены и смотрел в пол. Он слышал правду и не знал, куда от неё деться.

— Ермолов. Ты с простым людом каждый день сталкиваешься. Скажи Князю — как они к нему относятся? Только честно.

Ермолов поднял глаза. Посмотрел на Князя. На меня. Снова на Князя. Сглотнул и сказал то, что носил в себе, наверное, не первый год.

— Боятся, государь. Не уважают. Боятся вас сильно.

Я посмотрел на Всеволода.

— Вы не правитель, Ваша Светлость, — сказал я. — Вы — воевода, который забыл, что кроме войска существует государство. Вы зажали людей так, что они не уважают вас, а ждут, когда оступитесь. Именно поэтому Морозовы подняли мечи. Именно поэтому бояре плетут заговоры за вашей спиной. Вы висите в воздухе, без опоры, и удивляетесь, что падаете.

Я замолчал. Дыхание сбилось, мигрень вгрызлась в затылок с новой силой, и перед глазами поплыли тёмные пятна. Системный откат напомнил о себе в худший момент, но я стоял и держался, потому что сесть сейчас — значит показать слабость, а слабость этот человек считает приглашением.

— Идите, — сказал Всеволод. Голос его упал до ледяного шёпота. — Все трое. Вон.

Оболенский, Ермолов и Панкрат вышли. Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём. Всеволод молчал.

Смотрел в потолок и перемалывал услышанное. За стеной булькал куб, где-то брехала собака, а в тесной палате лечебницы повар только что ткнул Великого Князя лицом в его собственные провалы.

Я сел обратно на табурет. Мигрень вгрызлась в затылок. Каждая минута в вертикальном положении обходилась мне дороже, чем хотелось показывать.

Всеволод выдохнул.

— А ведь ты прав, повар, — голос его изменился. Злость ушла, и под ней обнаружилась застарелая усталость. Он носил её, наверное, так же долго, как носил осколок. — Думаешь, я не вижу? Каждый день вижу что происходит. Рук у меня не хватает. Верных людей — вон двое за дверью, да горстка в столице. Я держу хребет, а по краям всё сыплется.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Я ведь хотел тебя раздавить, — сказал он. — Не на турнире, а вообще. Стереть так, чтобы духу не осталось. Ты залез в мой город, собрал вокруг себя людей, выстроил ярмарку. Мне казалось, что ты враг, крот, который подкапывается под державу.

Куб за стеной булькнул громче, будто подтвердил что-то.

— Но ты приехал ночью и вытащил меня, а рубить руку, которая тебе сердце зашивала, — последнее дело.

Я молчал и ждал. Есть что-то ещё, что стоит у него в горле и не выходит, потому что Великие Князья не привыкли такое говорить.

— Мне нужна помощь.

Слова он выдавил скрипом, будто ржавую задвижку сдвинули впервые за десять лет. Потом его голос окреп, потому что просить было тяжело, а ставить условия привычно.

— Раз ты такой умный, повар, раз так далеко видишь — помогай. Людей не хватает, а голова у тебя работает как надо. Давай договариваться, как будем дела вести.

Вот тот момент, ради которого стоило скакать через ночной лес.

— Блин, — сказал я. — Вот вы же могли сразу так.

Всеволод моргнул.

— Прийти по-человечески, — я потёр затылок, пытаясь унять пульсирующую боль. — Сказать — Сашка, мне нужна помощь. Я бы вас починил месяц назад. Обошлись бы без блокады, перехваченной рыбы и гвардейцев у трактира. Сели бы за стол, поговорили. Но вы так не умеете.

— Веверин…

— Потому что вы на людей смотрите как на инструменты, — я не дал ему перебить. — Нужен — работай.